Регистрация

Авторизуйтесь через соцсети:


Если вы зарегистрированы, просто введите свои данные:


Или пройдите регистрацию. Это не займет много времени



Регистрация


Сегодня пятница 09 декабря 2016 года

Рубрика: #Военные конфликты

Главная | #Военные конфликты | Письма из Донбасса. Правда о сражающемся Донбассе от Захара Прилепина

Письма из Донбасса. Правда о сражающемся Донбассе от Захара Прилепина

Быстрые новости сегодня

О Донбассе, воюющем с фашистским Киевом, сочиняется множество небылиц и выдумок. Захар Прилепин лично поехал туда чтобы увидеть всё своими глазами и рассказать своими словами – даже если кого-то рассказанное им и разочарует…

Один из самых известных современных русских писателей и постоянный автор RT Захар Прилепин едет в Донбасс. В этом не было бы ничего необычного – в непризнанных республиках Прилепин бывает часто. На этот раз, однако, он едет туда в качестве специального корреспондента RT.

С одной стороны, Донбасс – информационная горячая точка. Вроде бы о происходящем там знают все (и уж, по крайней мере, почти все имеют о происходящем собственное мнение). С другой – ценность подобной информации зачастую невелика. Анонимные блоги, сомнительной достоверности твиты, ангажированные колонки диванных аналитиков составляют значительную часть донбасской и околодонбасской новостной мозаики.

Прилепин едет, чтобы увидеть всё своими глазами и рассказать своими словами – даже если кого-то рассказанное им и разочарует.

Свои письма из Донбасса Захар Прилепин пишет, что называется, «с колёс», поэтому точного графика их публикации нет и не будет. Зато место известно заранее – сайт RT на русском. То есть, здесь.

Письма из Донбасса. Часть 1. Моторола дома

Моторола, в миру Арсен Павлов (именно Арсен, а не Арсений, как пишут в сети) живёт в обычной квартирке в Донецке. На каком-то там этаже – пятом, шестом или седьмом: когда мы в окошко смотрели, я не считал этажи.

Во дворе местные старики играли в домино. Моторола недавно провёл им свет к столику, чтоб глаза не портили вечерами. Обычный мирный дворик, и свет горит у играющих доминошников.

Я спрашивал как-то у Моторолы, что он говорит жене, когда уходит на боевые.

– Ничего не говорю, – ответил он. – Просто иду на работу.

Вот теперь я увидел это место, откуда он идёт на работу: обычный, с известным всем запахом лёгкой затхлости, в меру пошарпанный, народный подъезд; железная дверь, в квартире работает телевизор, там идёт какой-то очередной разговор про Англию и Евросоюз (Моторола скептически комментирует: раскричались… видно, что он следит за новостями и в курсе всего).

На стене и в серванте за стеклом фотографии: его дочка, которой едва за годик, его жена Елена, пара его удачных чёрно-белых фоток, свадебная фотография.

Моторола весёлый, приветливый, в шортах, босиком, по пояс голый, белокожий, видны следы от нескольких прежних ранений, один глаз – в повязке (поранил – самое удивительное, что на учениях; с многочисленных боевых возвращался зачастую буквально как ёж – в бронике и сфере, утыканной десятками осколков, а новое ранение получил, по сути, случайно).

Знаю Моторолу два года, но сам никогда не звоню. Позвонил он.

Говорит: привет, видел тебя (не сказал где, наверное, где-то в сети). Как твои дела, спросил, и вдруг весело добавил: скучаю по хорошим людям.

– Да я опять в Донецке, – отвечаю я.

– А приходи в гости, я пока на больничном, – сказал он.

За мной заехали на джипе его ребята из «Спарты», двое. К стеклу джипа был приделан пропуск, дающий право на круглосуточную езду (в Донецке комендантский час) и ношение оружия (с оружием на улицах в Донецке ходить запрещено).

В джипе играл Баста-Ноггано.

– Новые песни? – не узнал я.

Поболтали с водителем (молодой, славный, приветливый парень, воюющий с лета 2014-го) о рэпе: это он, едва появится что-то новое, качает Мотороле 25/17, Рема Диггу, ГРОТ, Типси Типа и вот Басту-Ноггано (псевдоним рэпера Василия Вакуленко). Вася что-то пел в своей очередной хорошей песне про войну и куда-то там опять летящие пули.

Мы немножко и не очень весело пошутили со «спартанцами» на тему того, что Баста-Ноггано «милитаристской» тематики не чужд, однако в Донецк с концертом не приедет, судя по всему, никогда.

Я спросил у бойцов, как Моторола относится к политическим убеждениям тех, кого слушает.

«Спартанский» водитель ответил в том смысле, что это определяющего значения в целом не имеет; хотя то, что Дигга сюда приезжает и поёт – это радует всех, с Моторолой они приятели, и вообще Дигга – красава.

(Рэм Дигга – это такой популярный рэпер из Ростовской области с очень своеобразной и скоростной манерой чтения; автор отличной песни «Уходит караван на юг», имеющей явные аллюзии к донбасской войне).

Второй «спартанец» был немногословен; он довёл меня до квартиры, по рации связался с Моторолой:

– Командир, открой дверь!

Моторола открыл, предложил бойцу тоже зайти, посидеть, поговорить, но тот очень тактично отказался.

Я принёс всякие игрушки и сладости его дочке, бутылку коньяка (в прошлый раз я выпил у Моторолы три бутылки коньяка на пару с военкором Поддубным, решил хотя бы отчасти компенсировать нанесённый урон) и две бутылки вина; причём сразу предупредил, что одну выпью сам (вчера засиделись до утра с хорошим собеседником, ну и… я испытывал некоторую потребность).

Моторола несколько раз предложил поесть, я отказался. Он принёс мне высокий крепкий стакан, а себе кружку чая.

– Весь подъезд знает, конечно же, что ты тут живешь, – говорю.

– Ну да.

За день до моего прихода возле этого дома весь день бродила туда-сюда и разглядывала окна журналистка; её быстро вычислили ребята Моторолы, проверили документы.

Моторола смеётся: «Я ей говорю: я тебя сейчас люстрирую, как в Киеве».

И добавляет примирительно:

– Ну, а что я могу сказать? Ещё дома меня не пасли.

Местные пьяницы и прочий нетрудовой околокриминальный элемент двор дома, где живёт Моторола, а также соседние дворы оставили.

– Двор – место для стариков и детей, – посмеивается Моторола.

Нисколько бы не удивился и не огорчился, если б Моторола жил в огромном коттедже за огромным забором, а во дворе бы стоял танк. В Донецке множество пустых коттеджей, чьи хозяева в самом начале войны уехали в Киев и всю эту «русскую весну» ненавидят: живи – не хочу.

В конце концов, один из главных «сепаратистских боевиков», если верить новостям украинских СМИ, столько всяких дел натворил, что должен был давно на свои отстроить себе дворец. Но нет, с тех пор как Моторола оказался в Донецке, снимает у дончанина за свои деньги.

Квартира трёхкомнатная, комнатки маленькие. И совсем небольшая кухонька, вход в которую загорожен большим мягким пуфиком, чтоб годовалая дочка не проползала туда и не извлекала посуду из шкафов. На кухне небольшой аквариум.

– Одиннадцать рыбок, пять раков, три улитки, – говорит Моторола. – Недавно купил. Теперь смотрю на них.

Насыпает им корм. Раки начинают суетиться, посекундно сшибая улитку, и бешено работать своими челюстями. Мельчайший корм едва виден. Иногда кажется, что раки работают челюстями попусту.

– Представление о том, что раки движутся только назад, оказалось не совсем справедливым, – смеётся Арсен: рачки действительно лезут вперёд.

Поговорили про его глаз: там есть некоторые проблемы с лечением. Моторола, впрочем, и на всю эту историю реагирует с неизменным юмором.

– Пока только одно волнует: один глаз поранил и теперь, если что, резерва нет, – глядя на меня единственным на этот момент глазом, говорит он.

Моторола неожиданно цветисто рассказывает о своих ощущениях:

– Ты не представляешь, какие фантасмагорические процессы в голове происходят, когда смотришь на мир только одним глазом: сознание перестраивается и начинает само дорисовывать вторую, невидимую половину действительности… Очень интересно жить. Но иногда стрёмно: идёшь – и вдруг резко возникает ощущение, что перед тобой стоит столб. А столба нет.

Потом забавно рассказывает, как после очередной контузии утерял способность к чтению: слова рассыпались, и чтобы понять их, приходилось пять раз перечитывать фразу – одно слово никак не лепилось к другому; но, когда произошла ещё одна контузия, случился обратный процесс: всё встало на свои места.

– Только одним глазом читать неудобно, устаёшь, конечно.

– У тебя сколько вообще ранений? – спрашиваю его.

Он задумывается.

– Если считать полученные здесь в ходе боевых действий, то шесть.

Самое заметное: на левом локте сшитое развороченное мясо: сработал украинский пулемётчик в аэропорту. Моторола вразброс, ни на чём не акцентируясь, рассказывает, как вёл группу на штурм в одном из коридоров донецкого аэропорта.

«Пулемётчик мгновенно перестроился на нас», – с некоторым, как кажется, даже уважением говорит Моторола (пулемётчик стрелял в другую сторону, куда привлекали его огонь). Рассказывает, как сам вколол себе обезболивающее. Но потом всё равно голова поплыла: рука была – всё мясо наружу.

– Мне вчера один твой боец рассказывал, как в аэропорту взяли пулемётчика в плен… И тот борзо себя вёл, – говорю я. – Не этот?

Моторола секунду смотрит на меня. Потом отрицательно машет головой: нет. Нет, не этот. Этот так себя не вёл. Никогда.

Немного подумав, Арсен со смехом вспомнил ещё пару коротких историй на те же темы: как после этого ранения, едва подлечившись, в очередной раз вёл группу и у него отказала левая раненая рука, и в какой-то момент боя он не смог стрелять. Просто отказала, и всё. Ну, кто может даже отдалённо вообразить себе эту ситуацию, может понять, каково это.

В другой раз, сразу после тяжёлого ранения в лопатку, приезжал к Мотороле в гости Иван Охлобыстин, он в тот раз шубу подарил его жене.

– Весь на уколах, ничего не понимаю, но делаю вид, что всё понимаю и мне не больно, – смеётся Арсен.

Мы обсудили всякие последние новости; я вдруг увидел в шкафу фотоальбомы: дай зазырыть, говорю. Альбомы оказались армейские.

– Ты всё из дома сюда перевёз? – спросил я.

Моторола как-то уклончиво ответил, что привёз всё самое главное.

Молодой Моторола – совершенный подросток, на некоторых фотографиях вид лет на 14, при этом видно, что это очень задорный, очень уверенный в себе боевой тип. Мы разглядываем, посмеиваясь, фотки, Моторола весело, по-простому, комментирует:

– Я же из Краснодарского края призывался, хотя родился в одиннадцатом регионе, и сзади у меня на шлеме было написано 23-РУС. (Краснодарский край – 23-й регион).

Вижу дагестанские и чеченские пейзажи (Моторола служил по контракту на исходе второй чеченской, дважды был там в командировках).

– Это наш старшина артбатареи. Тогда он уже был, по-моему, старшиной артбатареи. Короче, КАМаЗ центрподвоза с тушёнкой со всей х*рнёй подорвался на фугасе. И там тушёнка, жир, масло – всё загорелось. Старшина выбежал, сам пылает, а люди в поле работают. И вот он начинает стрелять по людям…

– Он от шока или чего?

– Да, от шока. И вот пока его не потушили, не завалили, стрелял.

– Убил кого-то?

– Ну да. Вроде бы да.

Пролистывает эту страницу сам, дальше.

– А занавески у меня видишь какие? Ко мне комбат заходил: «Б*я, убери этот «домик в деревне»!»

Занавески очень хорошие, домашние, уютные.

Моторола на марше. Моторола-связист. Моторола в палатке с друзьями выпил монастырского вина, много – очень характерные фотографии.

– Я вообще синьку не люблю, но тут… – смеётся Моторола.

А здесь они, по ходу, слушают музыку и немного танцуют.

– Тогда уже появилась «Каста», – вспоминает Моторола и добавляет: – Музыка – это хорошо.

Входит жена с дочкой: они гуляли. С ними боец «Спарты» – занёс коляску.

Жена – спокойная, с достоинством, приветливая; по типу – казачка из «Тихого Дона»: чувствуется какая-то порода, и ум, и стать, и выдержка жены человека, ходящего круглый год близ смерти. Настолько близко, как мало кто на этом свете сегодня.

Они познакомились здесь, она из Николаевки, была ранена.

Я спросил у Моторолы про самые смешные украинские фейки по его поводу, а их десятки, он вспомнил идиотскую новость о том, как он застал жену с любовником, всё разгромил, любовника, видимо, убил, а жену, цитирует Моторола, «тащил за волосы».

– Она выше меня на полторы головы, – смеётся он. – Я бы не смог при всём желании.

Была добрая сотня фейковых новостей о гибели Моторолы и ещё сотня о том, что он сбежал из ДНР. Характерно, что врач, которая подлечивает глаз Моторолы, спросила у него встревоженно:

– А вы не уедете? Точно останетесь здесь?

Для людей в ДНР само присутствие Моторолы показатель того, что с республикой всё в порядке, что Украина сюда не вернётся.

Из приличных фейков только один помню: в сети есть информация, что подразделение Моторолы признано в Британии лучшим среди европейских спецподразделений: не думаю, что британские военные столь искренни; однако то, что опыт его батальона изучают, проверяют и перепроверяют ведущие европейские военные школы, очевидно.

А в это время Моторола в шортах смотрит на дочь, журчит аквариум, жена тихо разбирает продукты из пакета на кухне.

Лена тоже предложила мне поесть, я снова отказался, но всё равно через минуту на нашем столике стояла тарелка с нарезанным сыром и колбасой и тарелка с креветками.

Мирослава, дочка, так и не понял, на кого похожа: милейший блондинистый ребёнок. Сразу потянулась к отцу.

– Когда папа дома, мама у нас не в авторитете, – довольно и добродушно отметил Арсен.

Моих игрушек Мирослава немного напугалась: слишком яркий фонарь, слишком громкая машина.

– Такая девочка красивая, ты чего… – засмеялся Моторола.

– Ничего, привыкнет, – не то чтоб извиняясь, но чуть озадаченно говорит Лена, и, что-то приговаривая, уносит дочку спать.

У жены хорошая речь и ровные, плавные манеры; она выходила замуж за Арсена Павлова, ушедшего на дембель старшим сержантом. Сейчас она жена полковника; представить её женой генерала – никакой сложности. Женщина на своём месте.

– Наверное, пора закапать тебе? – спросила она, вернувшись.

Моторола послушно снял повязку. Она закапала ему капли в раненый глаз. Было видно, что ей многократно, несравненно жальче мужа, чем мужу самого себя.

Лена беременна, на заметном сроке. Очередной маленький Моторола на подходе.

Мотороле предлагали поехать в Питер, там лечить раненый глаз, он отказался. На своё счастье, я не стал спрашивать, почему. Мы негромко болтали о том о сём, и вдруг он что-то вспомнил и будто бы рассердился:

– Человек с таким вот животом стоит и говорит: «Я за вас переживаю и болею». А что ты за меня болеешь? Я гражданин РФ, и нечего за меня болеть. Ты болей вот за детей здесь… Он меня спрашивает: «А что ты не поехал в Питер подлечиться? Могу помочь!» А что мне туда ехать? Вот, смотри, есть другой боец, у него тоже с глазом проблемы. Что вы его в Питер не отправили? А? Чтобы сказать потом: «Ага, я вот такой ох*ренный парень – я Моторолу отправил в Питер!». Самолюбие своё потешить! Я никуда не собираюсь пока. Мне ещё швы с самого глаза не сняли. Куда мне, на х*р, ехать. Я сразу всем об этом сказал, ну а чё? Вот почему солдат никто не отправляет? Почему меня? Мне этого не надо, меня совесть замучает. Я заколебался к чёрту посылать людей по этому поводу… Пойдём покурим лучше.

И мы пошли курить.

Моторола неожиданно переводит разговор в сферу филологии и языкознания.

– Знаешь, вот ты сказал, что украинцы, как нация, образовались – с этим можно, конечно, согласиться, – говорит он. – Но есть один вопрос: они образовались после того, как они уже были русскими, понимаешь? Я не могу разделить: русские, белорусы, украинцы – для меня это сейчас исключительно региональное деление. Мы разговаривали с ними в одно прекрасное время, допустим, до Петра I на одном языке. Это потом уже начались то в одном направлении реформы, то в другом. Но, в принципе, если взять мову – до распада СССР она была вполне нормальной. Там человеческие слова – те слова, которые мы понимаем, потому что они у нас вот здесь вот, – он показывает куда-то себе в область солнечного сплетения. – Потому что наши предки на этом языке разговаривали. А то что сейчас у них…

– За 25 лет очень обновили язык. Понапридумывали замен русским словам…

– Да уж, они так его обновили… Смотри, есть суржик и балачка. Балачка краснодарская и ростовская похожи. Если взять суржик – это чистая балачка, такая же, как балачка краснодарская. Но в Краснодаре это не образовалось в язык. Вот я родился в Республике Коми, на четверть у меня кровь – коми, часть русской крови, часть адыгейской. В Коми национальная одежда – такие же вышиванки, как и у славян, только с отличающимися узорами. Но практически – то же самое. И если я сейчас надену свою национальную одежду, – ну, просто вот захочу походить в льняной одежде своего народа, – то меня начнут сравнивать с «укропом» каким-нибудь. Они начинают монополизировать то, что было общим. Они делают это намеренно. Вот у них День вышиванки, посмотрите! Но мы такие же вышивальщики, все мы одинаковые. А самое главное, что у нас у всех кровь одного цвета. И сегодня возникают сложные темы, с которыми я борюсь.

– Какие?

– Проблема в том, что, когда человек на этой стороне находится и говорит, что он воюет с Украиной, он такой же зомби, как те, что воюют против нас. Один в один. Когда всё только начиналось в 2014 году, появились тут всякие изречения, вроде «телячьей мовы» и так далее, я сразу сказал: ничего этого не нужно, не стоит так говорить. Люди на той стороне – они обмануты кем-то. Они не понимают, что они делают. И если они не понимают, что делают, то надо найти возможность дать им правильное направление. Не может человек говорить, что он воюет с Украиной или с украинцами, если вчера, два года назад, три года назад он был точно таким же украинцем. И так же розмовлял…

– На Украине, – говорю я, – миллионов двадцать людей, которые не знают до конца, где правда. И важно, чтобы они не чувствовали, что их оскорбляют. Важно показать, что мы не боремся с Украиной, не боремся с украинцами.

– У меня позиция конкретная, – продолжает Моторола. – Все воюющие с той стороны – это незаконные вооружённые формирования. Это террористические группировки. Часть из них профашистские, часть – прозападные. И те, и другие – бандиты и преступники. Украина как таковая тут не при чём.

– Арсен, а ты можешь хоть раз в жизни рассказать, как ты всё-таки здесь очутился? Я уже вариантов десять твоего захода знаю.

Думал, Моторола будет отнекиваться и соблюдать интригу; но он вдруг всё выложил. Или то, что посчитал нужным – в любом случае сказал больше, чем я ожидал.

– Ты знаешь, когда в Южной Осетии всё началось, у меня первая жена была на сохранении. Я ехал к ней вот в эту самую ночь, и тут узнаю про всё: «Грады»-шмрады, война… И у меня реально не было тогда двух с половиной тысяч рублей, чтобы спетлять до Владика, ну, реально был такой трудный жизненный момент. И я суетился. Но там все близкие заранее уже были предупреждены ничего мне не давать – они уже видят, что я вот-вот на тапок встану. Ну, думаю, ещё день, два, три и я точно спетляю. И тут – бах! – война закончилась. И после этой ситуации я подумал: можно прое*ать вспышку. Где она может быть?

В какой-то момент начинаю списываться с людьми, которые находятся на Украине. Активная фаза была уже в январе-феврале 2014 года: переписка, попытка понять, что там происходит. И я принимаю решение. Пока жена на смене, беру две недели отпуска за свой счёт и пять тысяч рублей аванса у директора. В церкви купил жетон с Георгием Победоносцем, крестик свой освятил, живые в помощи – вот до сих пор я с ними, – Моторола показывает поясок на себе. – Собираюсь, сажусь на электричку и еду в Ростов. Из Ростова в Ясиноватую, из Ясиноватой в Донецк… Знаешь, я больше всего боялся, что буду палиться, понимаешь?

– Нет. Почему?

– Был «майдан», и там кричали про москалей, и некоторые кричали, что нужно резать русских, говорили, что русский язык не должен быть государственным. Я поначалу думал: какие, к чёрту, русские? Там же одни хохлы живут! Представление моё и огромного количества граждан РФ было такое: на Украине живут люди, которые говорят на другом языке, и у них какой-то другой менталитет. А тут вдруг какие-то «русские». Я думаю: русские, русские, откуда они там… Я ведь разговариваю на русском языке, последние четыре года я жил в Краснодарском крае, в станицах, где говорят на балачке, и я думал тогда: поеду – и меня там сразу вычислят.

– Типа как негра.

– Ну да. Но я всё равно не сильно себя напугал в тот момент. Надел кроссовки белые с триколором и с надписью: «Россия». И у друга моего брат собровец – они пошили шапки под шлем, тоже с гербом российским. И вот в этой шапочке, в кроссовках, в полупальто я рванул сюда. И вдруг понял, что… Ну, к примеру, в Харькове я только через месяц услышал, как розмовляет по телефону женщина на мове: я аж обернулся.

– А как ты в Харьков попал?

– Я приехал на Украину 26 февраля 2014 года. В 6 утра электричка до Ясиноватой. Из Ясиноватой до Донецка. В Донецке меня встретил человек. Мы поехали с ним в Димитров, пробыли там два дня. Из Димитрова в Запорожье, там были два или три дня. Потом в Никополь Днепропетровской области. Я сидел в Никополе и смотрел украинские каналы. По всем каналам Верховная рада, каждые пять минут. Запрет русского языка? – чих-пух, проголосовали, чих-пух – готово… В Никополе стояла небольшая группа из «Свободы» и небольшая часть представителей «Правого сектора». У них там палаточка была возле администрации. Мне бы обошлось это всё в 2-3 «коктейля Молотова»: они бы там просто охренели. Там все были на расслабоне. Когда у меня фактически всё было готово, я доразведку проводил на этом направлении со своим единомышленником.

– Вас было двое?

– Нет, он в этом участия не принимал. Он просто оказывал мне содействие… Прихожу, а там – раз! – уже толпа. Уже ходят люди в форме, и там, в глубине толпы, где палаточки стояли – люди с оружием. Без нашивок, без ничего, в масках. И тут я понимаю, что опоздал. Это нужно было делать за сутки до этого. Но за сутки до этого я ещё не был готов. И я понимаю, что уже пора уезжать из Никополя. Сижу и думаю, куда дальше ехать. В Крым? Крым – понятно: там наши войска. Какой смысл туда отправляться, когда там и так уже есть кому чем заняться. Смотрю дальше – в Донецке сопротивление. Но Донецк как-то ближе к Ростовской области и там изначально понятнее всё как-то. До 2014 года могло казаться, что Донецк – это вообще Россия: люди постоянно ездили на футбол туда, то сё, рассказывали, что вот, я вчера в Донецке был – и не воспринималось это всё как чужое. В итоге, я решил поехать в Харьков… Попал как раз, когда Ленина обороняли, в эту ночь.

Поменял в Харькове крайние денежки – рубли на гривны. В магазине что-то там спрашиваю, а продавец мне говорит: «18 рублей». Я стою и думаю, где я сейчас 18 рублей возьму. «А у меня нет, – говорю, – только гривны». Она говорит – да гривны, гривны. В Харькове все говорили тогда «рубли». Названия магазинов – всё было на русском языке. Сейчас уже нет такого.

– Почему Харьков проиграл?

– Там были активисты: я бы им головы поотвинчивал бы… Они начали поднимать движение в Харькове в защиту памятника Ленину. Покричали там какие-то лозунги – и всё, пойдёмте в русское консульство. И пошли они туда писать письма какие-то, просить миротворцев. И всё время уводили людей, понимаешь. А на следующий день уже приходило на треть меньше людей. Потому что люди рабочие. Устают. И постепенно это движение начало рассасываться. И осталось держаться только на молодёжи. А что нужно молодёжи? Покуражиться.

Но у «правосеков», приехавших в Харьков, уже были ружья, пистолеты. Они сделали пробный рейд возле памятника Шевченко. Пух, пух, пух, постреляли из травмачей. На следующий раз они уже зарядились посерьёзнее. Они залетели на площадь, и вдруг понимают, что напрямую через площадь, транзитом не прорулят. Они начинают петлять, и мы вдруг понимаем, что это за автобус – он по ориентировкам проходил, синий Volkswagen. И, знаешь, там вечно стояли бутылки из-под пива, а в этот раз, как назло, ни одной бутылки из-под пива, все убрали: нечем кинуть даже в лобовое стекло. И я с кружкой чая пластиковой бегу за этим автобусом. Зачем бежал? – Моторола смеётся. – Потом таксисты, которые были за нас, оперативно вычислили их место расположения, и мы пошли туда.

– То есть ты был на улице Рымарская, когда люди Белецкого забаррикадировались и убили из стрелкового оружия двух харьковских активистов. Это было 2 марта, по-моему.

– Да, был… На Рымарской Питеру попали в глаз, в надглазную кость.

– «Питер» – это позывной?

– Да, он в Славянске потом был и там пропал без вести… Питера ранило, и его место занял другой, местный милиционер. Его убили. И ещё убили одного нашего парня, Артёма. Я знаю, как он погиб. Я учился в школе МЧС в 2007-2008 году в Краснодаре, и оказание первой доврачебной помощи – это та тема, в которой я понимаю. Мы заходили, там такая арка внутрь двора. И он когда появился, с первого этажа выстрелили из дробовика. Мы за ним шли цепочкой. Сзади стоял рекламный щит. Я щит взял и прикрывал, а ребята вытаскивали Артёма. Ему и в тело попало, и одна дробинка в шею, в артерию. Мы отошли с этого места, я смотрю боковым зрением – с ним дело плохо. Доктор из скорой помощи звонит, у кого-то спрашивает совета, и не знает, что делать. Одной рукой делает непрямой массаж сердца, а другой рукой спрашивает, как это делается. В общем, я подключился – фух, фух, фух, Артём – раз! – и задышал, у него цвет кожи меняться начал. Всё нормально, его погрузили на носилки, и я вернулся в эту катавасию возле дома. А потом выхожу – Артём уже всё: бледный, аж позеленел. Внутреннее кровотечение! Хороший парень был… Тогда ещё «Россия 24» меня там сняла, как я там корячусь. Лица не видно, но те люди, которые меня знали, схавали, что это я.

И я тогда, после гибели наших ребят, этим харьковским активистам говорю: вот человек, у него автомат, чтобы у него автомат забрать, человека нужно убить. А для чего его нужно убить? Что забрать автомат и убить другого человека, пока он не убил нас, и забрать ещё один автомат, для того чтобы захватить власть. Для этого…

Кернес тогда людей Белецкого оттуда вывел.

– То есть Кернес уже понимал, с кем имеет дело, и выводил их осмысленно?

– Конечно. Это всё постановка. Люди продались… Местные менты, «беркутовцы» были поначалу нормальные – мы с ними общались, какое-то время я заходил в харьковскую администрацию без проблем. А потом их замешали с полтавским «Беркутом» – по глазам было видно, что они не местные, им по х*ру. И так постепенно харьковские «беркутовцы» сами себя слили… Когда я уезжал из Харькова, было видно, как по трассе идёт бронетехника, и скоро в окружение полностью был взят танками весь город. Там уже нельзя было ничего сделать к тому моменту.

– Я фактически с самого начала, с февраля 2014-го по этапам всё, что происходило, наблюдаю, – говорит Моторола. – Я знаю, как началась война, я знаю, где она началась. Все говорят про Одессу. Да, это трагедия. Но все забыли, что параллельно с Одессой, в тот же день, 2 мая, началась крупномасштабная войсковая операция ВСУ с применением авиации, артиллерии, бронетехники.

– В тот же день ополченцы сбили два вертолёта, шедших в атаку.

– Да, это я и снимал видео, как вылетает ракета. Я до этого несколько дней находился там. В маске, хожу туда-сюда там, автомат с подствольником; люди думали, что я – типа подкрепление. На самом деле я ждал, когда прилетят вертолёты, чтобы подать команду. Чтобы те люди, которые сидят в засаде, подготовились и «сдули» вертолёты. Благо 25-ю бригаду ВСУ мы тогда уже разоружили, и у нас всё было.

Так начиналась война. Вернее сказать, так началась. У нас сейчас, конечно, спросят: зачем всё-таки ваш Моторола туда приехал? Это уже вторичный вопрос. Он приехал с определёнными намерениями. Но убивать всё равно начала первой та сторона. Факт, ничего не попишешь.

Мы переводим разговор на другие темы. Возвращается жена, но к беседе не подключается, занимается своими делами, спокойная и сосредоточенная.

Арсен вдруг говорит: а давай я тебе своими стихами похвастаюсь.

Совершенно неожиданный поворот, признаюсь.

Я читаю в его телефоне три текста, явно сделанные в расчёте на читку под бит. Я даже не успел озадачиться: а вдруг они плохие и придётся как-то слишком обтекаемо говорить по этому поводу.

То, что Моторола пытается рифмовать, удаётся не всегда, но это дело наживное.

Зато в этих трёх текстах было всё, чего так не хватает русскому рэпу: полное отсутствие понтов и полная ответственность человека за всякое сказанное им слово. Никакой нарочитости, никакой «литературы», а вместо этого афористичность и, да, та самая метафизика тревожного бытия, которую у нас многие пытаются доиграть, докрутить ложной трагичностью, за душой не имея ничего, что может эту трагику подтвердить. А Моторола, конечно, имеет.

Признаться, я был удивлён: одно дело – боевой командир, остроумный парень, народный герой, а другое дело… вот это всё.

– В самолёте скукота была, нечем было заняться, – поясняет он.

– Может, получится дельный рэпчик, – говорю я, чтоб не рассыпаться в комплиментах.

– До рэпчика мне ещё как пешком до Помпеи, – откликается Арсен. – Ну не, может, в этом году что-нибудь получится летом. С Ромой что-нибудь зачитаю.

– С Ремом Диггой?!

– Это очень было бы славно, – говорю я.

Нет, всё-таки неожиданный поворот. Возвращаю Мотороле его телефон: я в них не разбираюсь (у меня самого кнопочный лапоть, и другого не надо), но, кажется, это очень навороченный аппарат.

– Швед, офицер, работавший на СБУ, в плен попал под Славянском, мне подарил, – говорит Моторола. – Ему потом долго всякие письма приходили на английском, типа «как дела?» Я в ответ пишу: «Он умер», – смеётся Моторола.

Напугались? Ничего с этим шведом не случилось.

Через минуту мы всё равно возвращаемся к войне.

– Днепропетровская область, Запорожье, Харьковская область – почему там нет сопротивления? – риторически спрашивает Моторола. – Потому что там нет оружия. Нет подвоза боеприпасов, подвоза личного состава, подвоза обеспечения. Как только появится небольшой центрподвоз – просто, если мы выйдем к административным границам, те регионы сразу же загорятся. Вот мы все говорим: «Донбасс, Донбасс» – а это на самом деле часть Запорожской области, часть Днепропетровской области, часть Ростовской даже области, Луганск, по-моему, даже небольшая часть Харьковской области, – всё это Донбасс. Донбасс – это большой угольный бассейн. Сейчас начинается долгая, нудная полемика для того, чтобы всю эту ситуацию выровнять. И, скорее всего, либо это всё до 2017 года, либо до выборов, не знаю, в каком году у них там выборы. Надо сделать так, чтобы здесь не получилось так, как в Приднестровье. Потому что там ситуация очень сложная…

Моторола начинает говорить с чуть заметным раздражением, перестаёт улыбаться.

– Очень много здесь тех, кого мы называем «терпильные войска». Вот они стоят на переднем крае. Вот их долбит артиллерия, их убивают, а они терпят. Они не стреляют не потому, что им не разрешают. Они не стреляют, потому что в ответку им начинают стрелять. Они выстрелят из автомата или пулемёта, а в ответку по ним из миномёта могут долбануть или из АГСа. Могут ранить или убить. Поэтому лучше сидеть спокойно вместо того, чтобы хотя бы метр с каждой позиции в сторону противника прорыть. Шахтёры же!

За два года войны можно было уже за Авдеевку вылезти целой бригадой. В Сирии за год понарыли тоннелей, они по тоннелям на БМП ездили между домами. Почему? Потому что они воюют. Потому что у них там есть какая-то своя идея. А люди здесь начинают терять в окопах идею. У них нет какой-то конкретной цели, у них всё призрачно, размыто. Два года на одном и том же месте стоят и ещё назад умудряются отходить. И это меня очень нервирует, когда люди оставляют позиции.

Я человек, который за всё время боевых действий выходил только со Славянска, мне это тяжело понять… Серой зоны у нас вообще почти нет. А ведь серая зона чётко прописана в Минских соглашениях. Войска, которые заходят в серую зону, они могут быть уничтожены без нарушения Минских соглашений. Они должны быть выдавлены. Вытеснены оттуда. Военнослужащий на расстоянии каком-то определённом появляется – ближе 500 метров – его можно уничтожить. Никаких проблем нет. А они спокойно ездят. Вот посадка, они в соседнюю на танке едут. Почему?

Естественно, что я молчу.

– Некоторые люди вообще не могут понять, что я тут делаю, – говорит он. – Всегда есть возможность выйти отсюда. Мне не нужно пиариться. Я буду вязать носки – я умею вязать носки – и продавать их за нормальные деньги. «Носки от Моторолы». И буду жить нормально… Но пока самое главное, чтобы враг не зашёл в Донецк. А он фактически в Донецке. Пески – это посёлок Донецка. Красногоровка – это окраина Донецка. На окраине Донецка стоят войска, очень много бронетехники, всё есть. Нам надо выстоять здесь и сейчас.

Мы попрощались, договорились встретиться. В сущности, на следующее утро я мог с ним поехать в донецкую больничку на перевязку, покурить там во дворике, подождать его. Но поехал по другим делам. Он позвонил, говорит:

– У меня всё нормально. Сейчас пойдут новости, но имей в виду: у меня всё нормально, – и смеётся.

– Хорошо, Арсен, принято, – говорю я, понимая: только что случилось нечто нехорошее.

Открываю новости: ну да, как обычно – украинские блогеры уже успели написать, что Моторолу убили, наши новости пишут, что на него во дворе больницы было совершено покушение. Под машину подложили фугас – разлёт осколков был такой, что перебить могло десятки людей. Чудом никого не оказалось рядом. С Моторолой были жена и ребёнок.

Хорошо, что он позвонил: в прошлый раз, когда был фейк, что его убили, а я не мог пару часов выяснить, что там на самом деле, настроение у меня было нервное и нехорошее.

«Кому нужен этот ваш Моторола», – написал очередной огорчённый замайданный блогер.

Да никому, конечно. Поэтому вы пишете о нём если не каждый день, то каждую неделю точно. И если он однажды сам придёт на ту сторону – кому-то особенно остро станет ясно, как сильно он вам был не нужен.

А кому-то, напротив, очень нужен.

Правда о сражающемся Донбассе от Захара Прилепина. Часть 2

Ждал её в совершенно пустом кафе посреди солнечного Донецка. Потом курил на улице, сидя на приступочках. Подъехало тонированное такси, и я откуда-то сразу догадался, что она там. Но целую минуту из машины никто не выходил.

Я смотрел на такси: ну, выходи уже, я тебя узнаю, уже узнал, Анна Долгарева. Хотя не видел её ни разу, только стихи читал, удивительные. Нет – и всё, стоит себе машина, не шелохнётся. Думаю: подвела тебя твоя интуиция, парень. Отвернулся. Но сам всё равно кошусь на авто: неужели ошибся?

Совсем разуверился уже – и вдруг вышла. Чуть неуверенная в своих движениях, как человек, вдруг после долгой темноты оказавшийся на свету. Присела рядом.

Говорит:

– А я сигареты не взяла. Думала, в кафе нельзя.

– В кафе нельзя, – говорю, подавая сигарету.

Она была вся в чёрном. Майка, брюки – чёрные. Сигарету держит как-то по-женски, не очень естественно.

Большую часть войны Аня провела в Луганске. В Донецке она недели, что ли, две или три – в Луганске сейчас стреляют меньше, а она старается всегда быть там, где стреляют. Вообще Анна журналистка, поэтому и ездит туда, где бомбёжки. Сто раз уже видела всё это – и всё равно едет.

– Не страшно? – спросил потом.

– Я же приехала сюда умереть.

Она произнесла эти слова так, что почти невозможным образом в них не осталось ни пафоса, ни позы. Но она всё равно улыбнулась, словно извиняясь, что приходится так отвечать.

«Друг мой, друг мой
(друже),
когда вы развернёте на нас оружие
(коли запалає сніг),
промедли пару мгновений
(помовч хвилину)
и вспомни меня
(звернися до мене),
И помни, что куда бы ты ни стрелял
(пам’ятай, коли будешь стріляти),
у тебя под прицелом будет моя земля
(перед тобою будуть зморщені хати),
у тебя под прицелом буду я – растрёпанная,
с чёрным от боли лицом, как эта земля
(пам’ятай, моє сонце, коли ти стрілятимеш,
бо стрілятимеш в мене, куди б не стріляв).
Потому что я – эта земля и её терриконы,
и её шахтёры, взявшиеся за оружие.
(пару хвилин зачекай,
а потім все одно,
все одно стрілятимеш в мене, друже)».

Это она, её стихи. Давайте я сразу выложу все карты, чтоб никаких театральных пауз не делать. Анна Долгарева – поэтесса, родом с Украины, но последнее время жила в России, работала там, обживалась как-то. Выпустила книжку стихов, ездила время от времени по России – выступала как поэт, имела свою толику успеха и узнаваемости.

У неё был парень, она его любила. Когда началась война, парень пошёл в ополчение воевать. И его убили. Она бросила всю свою прежнюю жизнь и переехала на войну. И с тех пор она на войне.

Я знаю несколько аномальных историй, связанных с чем-то подобным: люди бросают свою жизнь, рвут все связи и оказываются в Донбассе. Чаще всего это мужчины, но несколько женщин я тоже знаю.

Но только одна из них – прекрасный поэт. Это Аня. Стихи здесь будут только её. Они тоже часть рассказа. На самом деле куда более важные, чем все остальные слова.

встречаются осенью, детскую площадку заметают листья,
со временем выцветает смех, и глаза, и лица,
узнают друг друга не сразу,
настороженно курят,
переглядываются, словно враги.
при жизни не протянули бы друг другу руки,
но теперь они на другом берегу реки,
и текут облака, и ревут быки.
сколько лет дружили они и сколько лет воевали,
под осколками мин, под дождём из стали,
сколько лет до того дружили,
покуда жили,
а не из последних сил выживали.
вот стоят они на детской площадке, как стайка детей,
на другом берегу реки, на перекрёстке путей,
и кто-то говорит: «а помните, мы здесь были
вот в таком же холодном, пронзительном октябре,
и звенящий воздух, затянутый нитками пыли,
розовел, как живой, на заре».
и тишина проходит, лопается печать,
и начинают они говорить и звучать,
и смеяться, и вспоминать былое,
и совсем не говорить про войну,
словно это братство так и было единым,
и летят листки по теням их длинным,
и вода течёт сквозь лёгкую пелену
вечернего тумана, сквозь сияние и тишину.
раздвигаю пальцами воздух, ни пятнышка не найду.
«а помните, ребята, в одиннадцатом году…
а помните, в лес выбирались, а помните, как…»
вдалеке ревут быки, замыкается круг.
дай мне сигарету, мой старый враг,
дай мне сигарету, мой старый друг.

Наверное, такие вещи нельзя говорить, но я скажу. Поэзия способна оправдать многое. Поэзия, смею наивно надеяться я, один из самых лучших адвокатов на любом Страшном суде. Ну ладно, если не на Божественном, то уж точно – на человеческом.

Если о времени сложены стихи и песни, если время породило эпос – значит, оно удалось, оно останется, его запомнят. Даже если посреди этого времени выросла, как самый страшный сорняк, война, тем более, гражданская.

К примеру, про советскую власть, красноармейцев и красные знамёна очень много хороших стихов, и как бы мы к той власти ни относились, она всегда будет реабилитироваться если не напрямую, то контрабандой через Блока, Маяковского, Есенина, Багрицкого и Луговского. Мальчишка новых времён зацепится за поэтическую строку, словно рубахой за гвоздь на заборе, и зависнет в тех временах, и неизбежно начнёт о них ностальгировать.

А про постсоветскую «демократию» хороших стихов нет, и об этом времени будут думать и помнить только те, кому там было хорошо. Остальным там делать нечего и цепляться не за что.

Когда начиналась вся эта история на Майдане и затем в Крыму, я меньше всего об этом думал. Но когда с той стороны зазвучала песня «Никогда мы не станем братьями», пришлось задуматься.

Хорошая новость, на мой пристрастный вкус, в том, что замайданная сторона любит не просто пафос, а пошлый, дурно срифмованный пафос. Видеть себя и только себя в качестве жертвы, расцарапать себе лицо и на камеру произносить страстные монологи в духе древнегреческого театра, только не очень умные.

Когда Россия бомбила Чечню, здесь никому в голову не приходило складывать стишки про ваххабитов и хором, по ролям, их читать. Я испытываю по этому поводу некоторое уважение к своему народу.

Не самые хорошие новости в том, что люди Донбасса (или, если угодно, Новороссии) пока не написали о себе так, чтоб это можно было занести на скрижали. Первое слово здесь сказала Анна. Аня. Это было слово ломкое и женское. Но очень важное и сильное.

В гильзу от АГС помещается 20 грамм
в данном случае – виски. Мы пьём без звона,
ветер с востока хлопает дверью балкона.
Пьём за тех, кто более не придёт к нам.

Пьём за любовь, за свою мирную жизнь,
за наше большое будущее, поскольку все мы
относительно молоды; неубедительнейшим «держись»
пытаемся поддержать друг друга на время.

Сентябрь начался, с востока идёт гроза,
молчат миномёты, автоматы притихли даже.
Один комроты, смотря на меня, сказал,
что мечтает увидеть женщину не в камуфляже.

Здесь земля отверженных, нам уже от неё не деться,
ветер степной пахнет смертью, мятой и мёдом.
Мы пьём за любовь, за правду, за счастливое детство,
пьём, не чокаясь, из гильз от гранатомёта.

– Ты родилась в Харькове…

– …в 1988 году. И в Харькове выросла. Родители у меня оседлые люди – они даже сейчас не хотят оттуда уезжать.

– У вас такая русская советская семья, родители – интеллигенция?

– Ну да – инженеры.

– Когда ты росла, там уже было что-то специфически украинское в Харькове?

– Было. Учебники у нас были.

– Истории, имеется в виду?

– Истории и украинской литературы… Они создавали когнитивный диссонанс. Например, в учебнике истории могло быть написано, что Богдан Хмельницкий лучший сын украинского народа, потому что он нас освободил от гнёта поляков. Одновременно в учебнике украинской литературы писали, что Богдан – это зрада, предательство, потому что он нас присоединил к России.

– А в домашней среде, на улицах, были какие-то разговоры на эту тему?

– Нет. Люди старшего поколения – все были нормальные. И учителя, и мои знакомые, и родители.

– А одноклассники?

– Нужно сказать, что я была в школе, как бы это сказать… социофобом. С одноклассниками мы начали ругаться, когда началось всё это: УПА, Бандера и так далее. А потом случился «оранжевый майдан», и многие у нас надели оранжевые ленточки.

– Многие – это как? Три человека в классе или половина класса?

– Человека три, но они были очень активные, поэтому казалось, что их очень много. Они были меньшинством, но у них была выраженная гражданская позиция.

– То, что сегодня говорят о себе самые заядлые украинофилы – о своей литературе, о своей истории – как ты это расцениваешь?

– С украинской культурой я знакома, наверное, лучше, чем многие, кто про неё пишет. Украинская культура есть, и местами она очень неплоха. Та же Лина Костенко, вне зависимости от её политических убеждений, прекрасный поэт. Украинские народные песни мне очень нравятся, есть хорошая литература, преимущественно XX века. Можно меня сейчас закидать камнями, но Василь Барка – ярый русофоб и антисталинист – писал с литературной точки зрения очень неплохо. Из поэтов – Микола Хвылевой, Сосюра, Малышко – замечательные поэты. А Лина Костенко просто моя любовь.

– Ты по-украински говоришь?

– Да, свободно… Только устала от него. Наверное, потому, что мне его слишком активно навязывали. Когда я приезжала в Россию, ещё живя на Украине, мне очень нравилось, что вокруг русский язык, надписи на русском языке, вывески. К украинским надписям тоже привыкла, но русские лучше, как оказалось. Читать на украинском тоже свободно могу. Но сказать, что украинская культура в чём-то круче русской – это будет очень большой ложью. И это не оттого, что Украина меньше России. Франция тоже меньше России. Просто у Украины истории толком нет. Вся её история заключается в том, что она была под тем-то и под тем-то… Но я категорически не согласна с утверждением, что в силу этого самой Украины нет. По факту мы её имеем. Давайте уже с этим что-то делать. А пытаться делать вид, что её не существует, нелепо.

Аня заказала себе мохито. Безалкогольный. Ну и я за компанию с ней решил это выпить. Никогда в жизни не пробовал этого напитка. На улице стояла ужасная жара, как в одной старой песне.

– Ты была единственным ребёнком в семье?

– У меня ещё братец есть. Причём вот он – яростный украинский националист.

– А сколько ему лет?

– 21 год.

– Он же русский.

– Технически да, но он говорит, что раз он родился на Украине, значит, он украинец.

– А что, как ты выражаешься, «технически» происходит с людьми, раз у них случается такая перезагрузка программы?

– Во-первых, школа. Во-вторых, насколько я понимаю, у них там какая-то особая тусовка – я не очень в это вникала, но он очень интересуется бодибилдингом… Но я этой среды не знаю, я уехала из Харькова, когда он был ещё достаточно мелким.

– То есть вы ещё не успели с ним сдружиться, о чём-то поспорить?

– Да, всё же разница 7 лет.

– И ты с ним не общалась больше? Не звонила, не спрашивала, что с тобой стряслось, брат?

– Мы поссорились не из-за политики, а… он действительно очень хамоватый ребёнок вырос.

– А у родителей как с ним отношения?

– Родители к этому относятся так, что это, конечно, дурак, но это же наш сын.

– Он никуда не ездил воевать? Он просто бродит и кричит кричалки?

– Нет, он даже не кричит кричалки. Он больше в инете воюет. Какое-то время я ещё думала, что можно с ним помириться, но когда после Одессы я увидела его пост про «жареных колорадов», я подумала, что всё.

– Слушай, давай ещё раз проговорим. Я не понимаю, как юноше можно отказаться от принадлежности к огромной стране, к своему народу, который побеждал на протяжении почти тысячи лет, и вместо этого присоединиться к народу хоть и красивому, задорному, даровитому, но, давай называть вещи своими именами, региональному. К тому же придумавшему очень увлекательную, но, к сожалению, крайне неправдоподобную собственную историю. Я понимаю, если человек реально украинец, и он думает: малый народ, да свой. Это стоит уважать. Но когда русский человек меняет свой код… Кажется, молодые люди хотят быть причастным к чему-то, что ли, более сильному, более надёжному?

– То, что они хотят прислониться к сильному, как раз и было той причиной, по которой у них поплыли мозги. Дело в том, что «майдан» шёл путём маленьких побед. Сначала там объявились какие-то люди, говорившие что-то про евроинтеграцию, следом побили студентов. Потом они собрались и увидели, что они сильны и могут на что-то влиять, потому что власть всё время шла на какие-то уступки – шаг вперёд и два назад. Они увидели, что если ещё чуть-чуть поднажать, то они смогут чего-то добиться. В итоге, это привело к тому, что уже в феврале «майдан» без большой крови уже было не разогнать. А когда «майдан» победил, они решили, что они могут называть себя сильными и ассоциировать себя с победителями. Если ты ассоциируешь себя с «майданом», ты ассоциируешь себя с победителями.

– Логика правильная, но только если начинать отсчёт с «майдана». Но ведь это раньше началось.

– Тогда всё-таки школа, потому что там все 10 лет их обрабатывали. И это действует на внушаемых подростков. В них уже сидит это знание, что Украина на самом деле прекрасна и крута. Плюс, когда мы учились, Россия была довольно слабая – ельцинская Россия, которая умудрилась промотать то, что было у Советского Союза. И в России было плохо, и у нас здесь было плохо. Да, был сильный Советский Союз, но он кончился – и это прошлое; логично на прошлое не ориентироваться.

– Из текущей ситуации ты можешь сказать, что твой брат, и многие его сверстники, и те, кто постарше, могут измениться? В силу собственных неудач или в силу того, что, к примеру, Россия будет выглядеть объективно лучше?

Они – нет. Их дети – да. Отказываться от того, во что вложено столько эмоционального ресурса, они не станут. Это всё равно, что для них отказаться от самоидентичности. «Если я столько времени вкладывался в неправое дело, значит, я очень плохой? Невозможно». Это чисто психологическая штука.

Мы некоторое время молчим.

– Как ты к ним относишься? – спрашиваю.

– Я не хочу ненавидеть. Потому что, если начнёшь ненавидеть, скатишься туда же, где и они сейчас. Потеряешь способность адекватно оценивать ситуацию и ничем от них отличаться не будешь. Мне скорее кажется, что это война идей не на уровне «великая страна» против «не великой страны», а на уровне людей, которые способны трезво мыслить, против людей, которые одурманены. Одурманены ненавистью.

Откуда-то в кафе появился человек с гитарой, местный музыкант, и начал наигрывать что-то невыносимо лирическое.

– Пойдём-ка на веранду, – предложил я. – Заодно покурим.

Мы расположились на тихо вскипающей улице. Нам принесли мохито.

– Когда я окончила институт, я уехала в Киев, потому что была очень домашней девочкой и мне было страшно вот так сразу переезжать, например, в Питер. Я училась на химфаке, причём абсолютно не по прикладной специальности – квантовая химия. И думала, что буду наукой заниматься. Но у меня напрочь отсутствовали способности к тому, чтоб пробиваться в жизни. А в Киев меня как раз звали в аспирантуру – и я поехала туда. И мне очень повезло, потому что в аспирантуру я не поступила. На тот момент как раз вышла игра World of Tanks – я начала в неё играть и не смогла поступить.

– Ты так увлеклась компьютерной игрой, что не смогла поступить в аспирантуру?!

– Стрелялка?

– Ну да, танки.

(Пауза. Я даже вытащил себе ещё сигарету. И Аню угостил).

– И что ты там делала, в Киеве?

– Прожила там три года, работала журналистом. Сейчас смотрю, что пишет моя бывшая редакторша из «Бюро новостей» – она даже не за Порошенко, а прямо за «Правый сектор». А так это было очень хорошее, годное издание, настолько годное, что я только спустя год работы узнала, что оно принадлежит Яценюку. То есть до этого я не знала, и нам разрешали там писать всё что хочешь. Я там работала с Виктором Трегубовым – это был мой хороший друг, и даже сейчас мы остались хорошими приятелями.

– Это какой-то замайданный журналист?

– Да. Например, Виктор писал яростно статьи евроинтеграционные, я писала яростно за Таможенный союз, и никого это не парило, главное, чтобы это было хорошо написано. Поэтому меня всё устраивало.

Когда смотришь на Аню… верней, даже так: когда говоришь с людьми, угодившими на войну, и расспрашиваешь их о прошлой жизни, всё последующее кажется совершенно невозможным. Ну, вот человек родился. Ну, вот человек учился. Дальше работал. В танчики играл. Аспирантуру пропустил. Всё время ждёшь, что будет какая-то тропка вбок и человек не увидит смерти, не узнает смерти, не привыкнет к ней.

Потому что война, это же, как все мы знаем, не про женщин. Более того, это вообще не про людей. Это про какое-то кино. В лучшем случае, про историю: было когда-то, но сейчас так никто уже не делает. Но продолжаешь говорить с человеком и видишь, что время на исходе, а боковой тропки всё нет и нет.

Из Киева она перебралась в Питер. Это было в 2013 году, совсем незадолго до «майдана». В 2014 году, уже после победы «майдана», но ещё до войны, Аня приехала в гости к своим киевским друзьями. И один из них сказал: если придут русские, мы всех вас убьём. И если ты, Аня, придёшь воевать, мы в тебя тоже выстрелим.

– Это было всерьёз или вы шутили? – переспрашиваю я.

– Это было всерьёз. Мы не ругались, мы даже продолжали дружить. Собственно, это была констатация факта.

– А этот киевский круг, в том числе твой знакомый, – что это за люди по типу? Ну, грубо говоря, они реально украинцы?

– У большинства из них ярко выраженная самоидентификация «я – украинец» возникла уже после «майдана». До этого они не задумывались… До этого мы с тем же товарищем увлекались кельтской культурой и язычеством.

– А на украинском языке он разговаривал хотя бы?

– Киев в принципе весь русскоязычный был. В 2014 году я заметила, что в маршрутке чаще слышно украинский язык, но знакомые, в том числе и замайдановские, говорили на русском. И говорят на нём до сих пор.

Я, наконец, спросил Аню про её любимого. Про парня, которого убили. Кто он был, откуда.

– Лёшка мой? – переспросила Аня быстро, как про живого и очень родного человека.

Что-то по-хорошему деревенское было в этом её «Лёшка мой?».

Я кивнул: да, он.

Аня быстро, чуть близоруко посмотрела по сторонам, словно где-то рядом была подсказка.

– Нет, он тоже со сложной географией, – сказала она, собравшись. – Он сын военного, вырос в Одессе. Когда мы познакомились, он жил в Днепропетровске. Перед отъездом в Питер я некоторое время гостила у родителей в Харькове. А Харьков и Днепропетровск рядом находятся, и мы с ним… активно общались. У нас всё как-то глупо получилось, потому что встретились два человека с очень заниженной самооценкой. Я к тому же была после тяжёлого романа, в ходе которого меня активно убеждали, что я никто и звать меня никак. И мне было очень сложно поверить, что такой красивый и умный мальчик всерьёз ко мне потянулся.

– Он молодой парень тоже? – спросил я почему-то в настоящем времени.

– Мой ровесник, с 88 года.

– И тоже русский?

– Русский, русский. И убеждённый коммунист. Он за коммунизм пошёл воевать.

на линии фронта мужчина в тельняшке рваной
называл святой меня, обещал не отречься вовеки,
а у меня за спиной была пара десятков романов,
а у меня за спиной текли алкогольные реки,
незнакомые лица, чужие похмельные утра,
нескончаемый стрекозиный танец от марта до марта,
ну какая из меня святая, я странник на лодке утлой,
испытывающий на прочность границы карты.
изменилось всё на последнем из этих романов.
я купила крем от морщин, потому что захотела жить долго,
жить банально, но счастливо, это было больно и странно,
как в пустой квартире подарок найти под ёлкой.
не случилось, конечно, не сберегла, такие,
как я, не умеют, чтоб их молитва кого-то спасала.
я впервые тогда захотела жить и впервые –
после всего – вообще хотеть перестала.
не хотела вина и мужчин, вообще не хотела,
крем от морщин я выбросила, не пригодилось,
и спустилась в ад, и не чуяла больше тело,
ни жару не чувствовала, ни сырость.
но такие, как я, никогда не доходят до рая,
и поэтому, в ад спустившись, в аду осталась.
ну а ты говоришь святая, ну какая тебе святая,
обычная баба, просто очень, очень устала.

– Мы оба были ролевики, – говорит Аня. – Я сама из ролевой среды вышла не так давно, когда уехала в Донбасс.

Тут я перестаю что-либо понимать. То есть, я что-то слышал про ролевиков, но никогда с ними не встречался и всю жизнь думал, что это какие-то подростки, штурмующие кусты с деревянными мечами.

– Ролевики – это не только те, кто с мечами бегает, – поясняет Аня. – Это субкультура, это тусовка, это общение людей, которые знакомятся через ролевые игры, через каких-то общих знакомых. Не все они постоянно играют в ролевые игры. Многие выезжают на игры раз в год, раз в два года.

– А как эти игры выглядят?

– Некоторые действительно выглядят так, что люди бегают с муляжами оружия. Но бывают игры не только по Толкину, бывают по Гражданской войне, и по Желязны, и по Агате Кристи. Господи, по чему только не бывают.

– Ты всю эту литературу читала? Она тебе нравится?

– Да, конечно. В наших кругах очень любят фантастику, фэнтэзи.

– И что, это действительно очень увлекательно?

– Очень.

– А Лёшка… что он был за парень, как выглядел?

– Рост – 195, худой и с длиннющими волосами, зелёными глазами, очень правильными чертами лица, низким голосом и с какими-то очень детскими жестами, мимикой. Хотя на самом деле он был очень заморочен на гиперответственности.

– Какое у него было образование?

– Мехмат.

– А почему «левый»?

– Потому что структурализм – жизненная философия среди ролевиков. Плюс примат государства над человеком в его понимании. Плюс экономическая точка зрения. Ему казалось, что жить для себя в том смысле, что неважно, что будет с государством, важно, что будет с тобой, – это позиция бактерии, вируса…

Она недолго молчит, что-то вспоминая.

– В общем, мы с ним так и не поверили, что друг другу всерьёз нужны. Я уже постфактум узнавала, что он был готов переезжать за мной в Питер, но решил, что я не проявила достаточной заинтересованности. Так мы разъехались. Он не продолжил общение, ушёл из всех соцсетей. А потом позвонил мне уже с войны.

– Он пошёл воевать в середине июля. Приехал на поезде, тогда ещё поезда ходили в Луганск.

Он собирался поехать в июне, но подобрал птенца стрижа и выкармливал его. Птенца стрижа нужно выкармливать сорок дней. Он выкормил стрижонка, а потом поехал на войну. Его взяли в батальон «Заря», в артиллерию.

Сначала его вообще брать не хотели, потому что он действительно странно выглядит: очки, длинные волосы, худой. Потом спросили: «А ты кто?» «А я математик-программист». «О, это же вычислитель в артиллерии».

Там реально не было никаких книжек, лишь пара человек, добровольцев из России, которые что-то знали, что-то умели и показали. Потрясающе! Я вообще не знаю, как они тогда умудрились Луганск удержать. На Металлисте стояла его батарея во время августовских страшных боёв. Там было две батареи. Потом, когда я уже после его смерти приехала, мне рассказывали, что вторая батарея страшно мазала, «а вот наша не мазала, потому что у нас Паганель был вычислителем». Позывной его был – Паганель.

Он погиб 26 марта 2015 года. В Лутугино под Луганском. К тому времени он уже командовал батареей, был капитаном. Хвост пришлось обрезать – обменять на капитанские звёздочки.

А потом его уволили задним числом… Есть такая команда сверху: минимум боевых потерь. Поэтому избавляются от погибших задним числом. После активных боёв порой озвучиваются такие низкие цифры жертв – оттого, что мёртвых увольняют.

Я сижу у окна, в пасть гляжу фонарю.
мой возлюбленный благословен, – говорю,
и мне чудится за спиной у меня движенье.
И земля, на которой его шаги, –
не остави ты нас, сохрани, сбереги,
и трава, что была под ногами его и тенью.
Жгу свечу на окне – заходи же, мой гость.
Будь же благословен его рыжий хвост
и лукавый прищур его, и большие ладони.
Будь же благословенна его родня,
(я не знаю, в неё ли включат меня,
мой невенчанный вечный жених бездомный).
Будь же благословенна весна и трава
и земля уготованная – два на два,
где мы тесно уляжемся рядом, словно впервые.
Будь же благословен. Не скажи «прощай»,
лучше крепче держи меня, не отпускай,
пока мы идём сквозь вороний грай
по-над пропастью, и колосья ржи вокруг золотые.

Сначала, когда первый раз прозвучало «Лёшка», она чуть не заплакала. Но как-то быстро, и, показалось, уже привычно взяла себя в руки. Мы заказали ещё по мохито, уже алкогольного. Она предложила; хотя тут куда лучше подошла бы водка. Но… было бы странно, да? Купить водки и, чокаясь, её пить. И вот мы сидели и тянули этот дурацкий мохито из трубочек. И всё время курили.

– Родители у него остались?

– Мать в Одессе.

– Ты её не видела?

– Видела. Она тоже была на похоронах.

– Какая она?

– Странная женщина. Последний год он не хотел с ней общаться. Как я поняла из его слов, его мать очень истеричная и непоследовательная женщина, которая очень хотела, чтобы он был при её юбке.

– Обычная мама… Ты так и не приехала к нему?

– Самое удивительное: нет. Сначала он говорил, чтобы я этого не делала, потому что опасно. Потом говорил – подожди, мне отпуск буквально через неделю дадут, я сам приеду к тебе в Питер. Я решила ждать. И этого себе никогда не прощу…

– Ты приехала на похороны и решила остаться здесь?

– После похорон я вернулась в Питер, раздала вещи, уволилась с работы…

– Где ты работала?

– Копирайтером на одну московскую компанию, которая игрушками занимается.

– И поехала в Луганск.

В город пришла война.
В город ложатся мины.
В городе разорвало водопровод,
и течёт вода мутным потоком длинным,
и людская кровь, с ней смешиваясь, течёт.
А Серёга – не воин и не герой.
Серёга обычный парень.
Просто делает свою работу, чинит водопровод.
Под обстрелом, под жарким и душным паром.
И вода, смешавшись с кровью, по улицам всё течёт.
И, конечно, одна из мин
становится для него последней.
И Серёга встаёт, отряхиваясь от крови,
и идёт, и сияние у него по следу,
и от осколка дырочка у брови.
И Серёга приходит в рай – а куда ещё?
Тень с земли силуэт у него чернит.
И говорит он: «Господи, у тебя тут течёт,
кровавый дождь отсюда течёт,
давай попробую починить».

– Что мне запомнилось? – переспрашивает она.

…Запомнилось, как я приехала на первое интервью. Бабушка из Новосветловки – там очень долго стоял батальон «Айдар». Эту бабушку избили двое «айдаровцев» до такой степени, что она потеряла зрение. Причём избили её из-за совершенно нелепой и мутной темы. Дело в том, что у неё во дворе её знакомые поставили джип, но вытащили из него аккумулятор. И эти «айдаровцы» били её, чтоб она сказала им, где аккумулятор. А его просто не было, его забрали…

И вот этот первый разговор произвёл на меня ужасное впечатление. Потом уже были моменты, когда, скажем, неподалёку от Троицкого мы были на передовой, мины совсем рядом летали, но даже тогда не было такого ужаса. Потому что, блин, эта бабушка – она маленькая и худенькая, как воробушек, с абсолютно белыми глазами и с котёночком на руках. Плачет, ходит на ощупь…

– Что местные жители говорили про «Айдар»?

– Ничего цензурного. ВСУ многие жалеют, мол, ребята по призыву пришли. А про этих… Кстати, в Новосветловке ВСУ и «Айдар» перестреливались. В библиотеке сидят айдаровцы, в школе вэсэушники. Спускается ночь – и они начинают друг с другом внезапно перестреливаться. Такое было.

– А среднестатистический наш ополченец – какой он? Взгляды, привычки, характер? Коммунист, анархист?

– Всё это очень эклектично. Много мужиков, которые всю жизнь работали на шахте, и тут к ним пришли. И они взяли в руки оружие и отправились воевать. Преобладают именно шахтёры. Многие из них как бы типа за казачество, но если копнуть поглубже, то окажется, что этот казак – за СССР и за коммунизм. В общем, они просто не заморачиваются на этот счёт.

– Как, по твоим наблюдениям, сегодня чувствуют себя ополченцы? Не устали они?

– Ещё в мае всё было жёстко – у нас, говорили ополченцам, нет никаких боевых действий, мы не имеем права на ответку. Помню, мы на передовой, в роте AC/DC, по нам бьют и… ничего.

– Есть такая рота?

– Да, там командир роты Вася AC/DC – он большой поклонник этой группы. И там везде эта AC/DC – на бронетехнике, на машинах, на мотоциклах… И сам Вася дежурит по штабу и орёт в рацию матом, чтобы не смели давать ответку. «Ну как же, по нам же лупят!» – «Нельзя! А кто даст ответку – под трибунал пойдёт!». Сейчас ситуация немного поменялась.

– У тебя есть знакомые, которые сюда приехали из России?

– Да. Есть знакомый питерский ролевик, он к тому же менеджер среднего звена. Он послушал, как я рассказываю про Луганск, и в августе 15-го сорвался и тоже оказался здесь. Пошёл в батальон «Ермак», он стоял под Первомайском на передовых позициях ЛНР. Потом батальон расформировали, но он остался в Первомайске в полиции. Вообще, это по сей день передовая, город наполовину разрушен.

– И как он мотивирует свой переход?

– А что, говорит, я в Питере забыл?

– Ты сама прожила в Луганске чуть ли не год?

– Год.

– Потом решила, что там ты уже всё знаешь, и решила перебраться в Донецк?

Всё это время, целый год, тихая, невысокая и очень женственная Аня жила одна в квартире, снятой за три тысячи рублей в месяц, работая журналистом и военкором. И появляясь время от времени в социальных сетях.

Сегодня её блог представляет собой удивительную, болезненно действующую на меня, но местами очень остроумную (и оттого ещё более болезненно действующую) смену постов – попеременно о бомбёжках, «двухсотых», «трёхсотых» и следом о жизни её котёнка по имени Феликс. Котёнок то болеет, то выздоравливает, с ним всё время что-то происходит. Он самый важный человек в жизни Ани.

– Феликс? – спрашиваю я. – В честь Дзержинского?

– Где ты его нашла?

– В луганском приюте. Я его увидела в ленте «Вконтакте». Он сидел с очень надменным лицом – и я поняла, что нет мне жизни без этого котёнка. Я сразу же позвонила и сказала, что давайте мне прямо сейчас котёнка. Мне было очень плохо тогда. Я даже ложилась в больницу, в неврологию, и месяц лежала с тяжёлой депрессией.

– Здесь?

– В Луганске. Я и сейчас на антидепрессантах.

– Они помогают?

– По крайней мере, они делают жизнь приемлемой, без желания каждый день вскрыть вены. Вот… И взяла котёнка. А женщина у меня спрашивает по телефону: «Почему вы так торопитесь, почему сейчас? Это подарок?» – «Нет, я беру себе. Срочно».

– По Харькову не скучаешь?

– Скучаю и по Харькову, и по Киеву, и по Одессе. Я же автостопщица, я очень много поездила по Украине.

– Вот как… Социофоб-журналист, и особенно социофоб-автостопщик – это, конечно, не рядовой случай.

– Разговаривать с человеком, когда он подбирает тебя, просто: он уже не против общения.

– И что, никогда ничего плохого не происходило?

– Нет, от меня, наверное, идёт какая-то уверенность. Я долгое время занималась ножевым боем, у меня при себе нож. И этот факт уже несколько защищает… Нет, один раз мне пришлось его достать, но не воспользоваться. Просто сказала: чувак, давай разойдёмся миром.

– Поверил?

– Наверное, как-то чувствуется, что не побоюсь воспользоваться.

Я смотрю на неё. Наверное, я чего-то не понимаю. Потому что я чувствую всего лишь, что это очень добрый человек.

– Какие у тебя планы? Будешь тут до конца войны?

Она пожимает плечами, словно не знает ответа. Но тут же отвечает:

– Боюсь самое важное пропустить. Никуда пока не собираюсь.

– Как тут люди живут? – спрашиваю я.

Мы немного говорим про то, что в Донецке очень много кафе и магазинов, и салонов, и новые рестораны открываются чуть ли не каждую неделю, и можно покупать корма для животных, и вообще здесь идёт вполне себе светская жизнь, в которую не поверишь, пока здесь не окажешься.

В эту минуту к нам на веранду приходит гитарист из кафе и подключает гитару уже здесь. И тут же начинает играть. Нам приходится ретироваться обратно в помещение.

– Но если пообщаться с людьми в том же посёлке Весёлом… – говорит Аня.

– Что они тебе говорят?

Аня некоторое время раздумывает, чуть морщась, словно пересказывать ей всё это не очень хочется. Но отвечает всё равно.

– Там про одну женщину сосед рассказывает, как 1-го числа такого-то месяца убило её сына, потом 17-го убило её мужа, а 21-го, говорит этот мужчина, он заходил к ней, и тут начали стрелять. «Я сказал ей, чтобы уходила в подвал, но она не ушла, и ей голову оторвало. И 11 дней мы не могли оттуда её унести, потому что стреляли. Ну и когда уже забрали, она была уже вся объедена собаками». И это всё очень спокойно рассказывается…

– Ты считаешь, что Россия должна была ввести войска?

– Введение войск – это был бы гуманный шаг. Это особенно хорошо было видно и слышно, когда я была в Горловке.

– Совсем недавно?

– Совсем недавно. По нам стреляют украинцы. Стреляют, стреляют, стреляют. Стреляют, стреляют, стреляют. Два часа подряд… Тут вдруг отвечает наша гаубичная батарея. После этого тишина. Всё.

Для тех, кто погиб в бою,
есть специальный рай,
где не надо просыпаться по крику «Вставай»,
где вражеская не прёт пехота,
не утюжит прицельно арта,
где нет дурака-замполита,
штабных бумаг,
вообще ни черта
из земного страшного;
и в обед борщ с картошкой жареной вместо галет.

В какой-то момент
он стучит по столу специального ангела такого в погонах,
строгого ангела, увиденного впервые,
говорит: да сами е*итесь тут в этом сонном
омуте; я требую увольнительную на боевые.
Ангел что-то чертит в блокноте пальцем.
Он говорит: я понимаю,
вам неважно, кто там у меня остался,
но имейте ж совесть, мать вашу в рот,
там же до сих пор-то война идёт.

Ему вежливо объясняют: всё это не по правилам,
как бы самого окончательно не угробило.
Понимаете, говорят ему, мёртвые там ничего не могут,
это не я придумал, не сердитесь вы, ради бога,
просто у вас там совсем ничего не будет,
ну зачем вам всё это видеть,
как цветком распускается мина,
как гибнут люди,
вы ведь уже разучились быть, любить, ненавидеть,
то есть, когда ваши там будут с жизнью прощаться,
вы вообще не сможете ну никак вмешаться.

Он стучит по столу,
разбивается чашка,
у ангела порезаны пальцы.
В крови у него пальцы,
и ангел крылом машет,
бормочет под нос: «да чёрт с ним».
Следующий кадр: терриконы,
на заднем плане поля весенние,
пехота идёт в наступление,
миномёт пашет,
молодой парень над ухом слышит
непонятное бормотание и удар,
словно сзади толкнули:
обернуться необходимо.

Оборачивается,
и пуля пролетает мимо.

Нам кажется, что мы знаем, о чём мечтает и о чём может говорить, как о самом важном всякая женщина. Едва ли мы ожидаем, что молодая женщина вдруг скажет:

– Есть надежда, что мы отобьём Авдеевку.

Авдеевка – это населённый пункт, находящийся под контролем ВСУ. Я не помню, о чём я спросил Аню – уж точно не о мечтах, но о чём-то, что, по её мнению, сейчас может произойти хорошего. Она сказала именно эту фразу: отбить Авдеевку.

– Авдеевка очень важная, – сказала она. – Там они очень хорошо сидят. Они заняли промзону, и у них очень удобная наступательная позиция. Если их оттуда не выбить, они будут ползти вперёд. Либо они будут ползти вперёд, либо это будет гнойник, где постоянно гибнут люди. И потому нужно эту промзону отбить…

Спорить тут не о чём.

– Как ты добираешься до передовой, Ань?

– До той же Горловки легко добраться на автобусе. А дальше за мной приезжают и подвозят.

– И тебе правда не страшно?

– Ничего хуже, чем случилось, уже не случится. В принципе, я, скорее, агностик. Но вот все говорят, что после самоубийства ничего хорошего не будет. А я хочу с Лёшкой встретиться.

Правда о сражающемся Донбассе от Захара Прилепина. Часть 3

На днях гражданство Донецкой народной республики получил ополченец из Грузии. Тут, в Донбассе, множество ополченцев с невозможными, головокружительными биографиями, но случай Таймураза – так его зовут – совсем поразительный.

Имя его я не раз слышал от военкора Семёна Пегова: Таймураз часто и очень грамотно помогал нашим военкорам в работе – всегда знал, куда нужно поехать, чтоб было максимально информативно и зрелищно, но при этом шансы быть убитым оказывались, по возможности, минимизированы.

Женя Поддубный, тоже военкор, передавал в администрацию документы Таймураза на получение паспорта, и я, пользуясь случаем, попросил его познакомить меня с этим человеком. А то всё судьба не сводила. Ну, вот свела.

Высокий, красивый библейской красотой мужчина. Широко расставленные глаза, спокойный, внимательный, сдержанный. 37 лет.

Я спросил у него, как лучше нам общаться – на «вы» или на «ты» – он говорит: «Как вам удобно». Имея дурную привычку тыкать всем подряд, я тут же перешёл на «ты», но в процессе разговора случилось что-то странное: спустя минут десять я понял, что могу с ним только на «вы» разговаривать.

Он вёл себя с безупречной корректностью, был доброжелателен и спокоен; но что-то было такое в нём… Короче, возникло ощущение, будто я разговариваю с аристократом – князем, к примеру; и посему место своё мне надо знать. Или, быть может, монахом. Или монахом из князей; как-то так.

Таймураз родился и вырос в Грузии, в Тбилиси. Скрывать не стану: у меня есть особенное любопытство к представителям другим этносов, воспринявших войну на Донбассе как свою, личную.

В начале войны даже визуально было заметно серьёзное количество выходцев с Кавказа: в основном осетины и чеченцы. Потом были ребята из Казахстана, встречал таджика, якута, приезжали из Франции, Сербии, немец был – погиб; но вот Грузия… с Грузией, сами понимаете, отношения непростые.

Глава ДНР Захарченко говорил мне как-то, что с той стороны стоит целое грузинское подразделение, его несколько раз пытались взять в окружение – но их особенно берегут и сразу отводят с позиций.

А тут вот что: передо мною колоритный выходец из солнечной Грузии. Поэтому я сразу спросил:

– Вы кто по национальности?

– Я грузин.

– Чистокровный? – не унимался я.

– Да. Грузинов не бывает наполовину, – мягко улыбнувшись, сказал Таймураз.

– И бывших, – посмеялся и я.

В 1995 году Таймураз вместе со своей матерью переехал в Луганск (с восьми месяцев он рос без отца – родители развелись), но гражданство у него так и осталось грузинское.

– Трудно было в Грузии тогда, в 90-е?

– Было очень трудно, длился переходный период. Появилась местная валюта: просто купоны обыкновенные. На них ничего нельзя было купить, или, если продавали, то по сумасшедшему курсу. Всё шло на российские рубли. Их достать было невозможно. Бюджетникам никто не платил зарплаты в рублях. Поэтому народ просто всё продавал.

Грузины ведь жили зажиточно в своё время. У нас в семье были всякие сервизы, люстры и прочее, и прочее. Это всё копилось годами: считалось, что вот я женюсь, у меня будет сервиз, у меня будет люстра. Сейчас это выглядит смешно, но тогда в это верили, и накопленное переходило из поколения в поколение.

И мы начали сдавать все эти вещи, на вырученное покупали хлеб, картошку. Про мясо вообще не было и речи. Газ, свет, вода – со всем были проблемы. Мы жили возле большой лесополосы. В детстве в этом лесу мы бегали: физкультура, прогулки – красиво там. А потом мы ходили туда и собирали щепки, чтобы на буржуйках варить еду. Это было в самом Тбилиси.

В квартире буржуйку не поставить. Мы ставили в подъезде. И вот 2-3 этажа собиралось – чтобы дрова экономить – готовили большую кастрюлю на всех. То есть просто стояла кастрюля в подъезде: возвращался кто-то домой, подходил, насыпал себе еды (она же постоянно подогревалась), шёл домой кушать. Такое время было.

– А почему поехали не в Россию, а на Украину?

– Тогда Россия была для всех, все в неё рвались. В Россию – это было очень дорого. А у нас друзья семьи были с Луганска.

– В Луганске кто тогда по большой части жил – украинцы, русские? На каком языке они разговаривали?

– В Луганске всегда говорили на русском языке – это был приоритет. Государственным языком считался, конечно, украинский, но все и всегда разговаривали на русском. Совещания в обладминистрации проходили на русском языке. Старались разговаривать на украинском, только когда Тимошенко приезжала в регион и все пытались ей соответствовать.

– Учебники были уже с украинской историей?

– Да, конечно. У нас были предметы – украинский язык и литература. Я был освобождён от них, но посещал эти занятия. Мне было интересно. Мне языки легко даются. Интересно было изучить язык, я его выучил – я ведь проживал на Украине, это было естественным. Но, преподавая все остальные предметы, учителя разговаривали на русском языке. Мы заполняли тетрадки на русском языке, хотя вывеска на фасаде школы была на украинском.

– Какая-то политизированность чувствовалась там тогда?

– Нет, у нас этого не было. В Киеве национализм и политизированность больше ощущались. Национализм без фанатизма. Это ощущалось и когда я путешествовал по Украине: я был во Львове, в Запорожье, в Виннице. Мне было интересно посетить разные регионы, познать культуру страны. Там это ощущалось, в Луганске – никогда. В Донецк я тоже приезжал. Здесь был единственный «Макдональдс» на тот момент, и мы со студенчеством, конечно, мотались сюда, это был такой фетиш. Здесь было точно так же всё на русском, всё просто, никакой политизированности. Атмосфера была – люди просто жили. Такое цивилизованное, красивое село, которое превратилось в город.

– В Луганске я закончил Машиностроительный институт. Когда поступал – это ещё был Машиностроительный, а когда заканчивал – университет им. Владимира Даля, экономический факультет, международные отношения. Периодически я ездил в Грузию, и с каждым разом мне было всё тяжелее ездить, потому что я понимал, что мне сложно общаться с ровесниками, потому что они остаются на том же самом, прежнем уровне. Образования они никакого не получали.

Если они и учились в ВУЗах, то эта учёба носила символический характер: друзей проведать, потусоваться в центре города. И я многое начал понимать, как раз обучаясь на Украине. У нас в семье русский язык никогда не был второстепенным. Он был вторым главным, и я с детства разговаривал на русском языке, родители разговаривали свободно, бабушка с дедушкой. У меня дедушка был военным лётчиком, служил в России. Поэтому русский язык был абсолютной нормой. Ну и до развала – все разговаривали на русском языке, неважно там, дети, взрослые.

– А сейчас?

– Весь бизнес построен либо с Украиной, либо с Россией, либо с Белоруссией, либо с Казахстаном, а это страны, где разговаривают на русском языке. В Беларуси никто не захочет разговаривать на английском, просто потому, что его мало кто знает. В Таджикистане ещё меньше. Мои сверстники в Грузии сейчас платят деньги репетиторам для того, чтобы выучить русский язык. Более того: учительница русского языка сегодня в Грузии зарабатывает больше, чем учительница английского языка, потому что учителей мало.

Я заказал себе пива и рюмку водки, а Таймураз чай.

Он отвечал размеренно, никогда не повышая голоса – не то чтобы отстранённо, но не вкладывая в рассказ какие-то явные эмоции. Даже когда подробности начнутся вовсе обескураживающие, а события приобретут характер откровенно трагический, голос и манера его речи не изменятся.

– 14-й год, Майдан – где эти события вас застали?

– Как экономист, я работал в Москве, в логистических компаниях. Для меня военная ситуация была достаточно далёкой, политикой я тоже не интересовался до такой степени, чтоб проявлять какую-то активность… Но, когда начались волнения непосредственно здесь, по телевидению рассказывали про авианалёты – для меня это стало шоком. Применяется авиация, тяжёлая техника: дикость.

Мне как человеку, который жил в этих местах, всё происходящее было очень сложно представить. В голове у меня была полная каша – я ничего не понимал. Зато знал, что могу сам поехать и посмотреть. Всё получилось очень просто: я купил билет на самолёт из Домодедова до Борисполя. Это было в апреле 14-го. На работе я взял себе выходные за свой счёт. У меня ещё работа такая, что я могу себе позволить выходные брать и вести какие-то дела удалённо.

Но… как говорится, хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах. Я не планировал, что это может растянуться на такое количество времени. Я взял неделю, и с запасом ещё вторую. Почему я взял две недели? Ну, думаю, приеду, увижу всё, но у меня же ещё есть друзья студенческие, с ними нужно встретиться. Я взял запас без каких-либо планов. У меня с собой была одна сумка, в ней сменное бельё и банка витаминов. Думал, ну что там ещё надо на две недели?..

(…Таймураз вернётся домой только через год. Вернее сказать, никакого дома у него уже не будет).

– В Киеве всё было прекрасно, – рассказывает он про впечатления весны 2014-го, – Киев жил своей жизнью. Из Киева я купил билет до Луганска – на поезде. Пообщался там с проводницами, которые тоже были из Луганска. Они сказали, что в Луганске ничего особенного не происходит. Сидят люди в здании СБУ, забаррикадировались, и всё. Подъезжаем мы к Славянску, остаётся там сколько-то километров, пассажирам говорят, чтобы они к окнам не подходили, сидели по своим местам: в Славянске стреляют, там всё серьёзно. Я спросил у проводницы, когда будет следующий поезд. Мне сказали, что будет вечером, тоже проходящий в сторону Луганска. Ну, думаю, выйду тогда, всё равно мимо проезжаю. 15 апреля в 7:30 я вышел со своей сумкой в Славянске.

Я бороду носил всегда. И примерно в таком же как сейчас виде, только с более короткой причёской я иду по Славянску: всё мирно, тихо, город убирают, люди куда-то проходят по своим делам. У местных жителей есть особенность – они ходят не с сумками, а с пакетиками. Вот, пакетик, – кто идёт на работу, кто на учёбу. Я купил кефира, посидел, попил. Думаю, сейчас народа станет побольше, поговорю с людьми. Но для меня уже было понятно, что ничего здесь не происходит.

Просто блокпосты поставили, ну ребята в балаклавах стоят там, с дубинками. Тогда ещё оружия не было: какие-то там щиты, палки. Выглядело это всё достаточно смешно: какая-то игра «Зарница» мальчишечья. Думаю: вечером уеду. Допил кефир и решил пройтись дальше по улице. Прошёл примерно метров двести до первого блокпоста на выезде из города.

Так вышло, что я приехал в тот день, когда должны были хоронить ребят из Славянска, которых расстреляли на блокпосту. Мимо проезжала машина, расстреляла их – молодых жителей Славянска.

– Тот самый случай, когда нашли визитку правосеков – все тогда издевались над этой новостью, а потом выяснилось, что визитка всё-таки была… – вспоминаю я.

– Меня на блок-посту остановили, попросили показать документы, досмотрели личные вещи. Я совершил глупость, когда сказал, что просто приехал посмотреть. Слово «посмотреть» после расстрела ребят на блокпосту, конечно, вызвало у них внутреннюю агрессию. Говорят – вы тут ходите, смотрите, потом приезжают люди, стреляют. Они вызвали микроавтобус и меня повезли в здание СБУ на проверку. Так я провёл 42 дня в подвале СБУ у товарища Стрелкова.

Такой поворот сюжета, признаюсь, был для меня совершенно неожиданным. Некоторое время я смотрел на своего собеседника и лихорадочно думал: может, Поддубный всё перепутал – и вместо легендарного ополченца Таймураза привёл какого-то Таймураза, пострадавшего от сепаратистов.

– Там, в процессе допросов, появлялись ли вменяемые люди, которым можно было всё как-то объяснить? – аккуратно спрашиваю я.

– Учитывая то, что я сейчас здесь с вами сижу, вменяемые люди там были, – едва-едва улыбаясь, отвечает Таймураз. – Я понимал, что, в лучшем случае, меня расстреляют, а в худшем случае я погибну в ходе очередного допроса. Потому что люди, которые хотят услышать то, что хотят, они в любом случае пытаются это получить. У них всякая последовательность в ответах вызывает агрессию: мол, неужели ты сильнее нас, мы же тебя по любому можем сломать.

И когда ты рассказываешь, что живёшь в Москве, что у тебя есть семья, есть телефон и всё это можно проверить, – в том числе у меня на теле татуировки имеются достаточно давно и найти второго такого же человека просто нереально… И это всё равно не срабатывало. 42 дня я всё равно провёл на подвале. Я встречал новых людей на подвале и провожал старых. То есть я стал там неким старейшиной. Потом нас перевезли в РОВД в Славянск, мы сидели в ИВС. Там были более комфортные условия, потому что в СБУ был реальный подвал.

– Среди допрашивавших вас были какие-то известные люди, которые потом вам встречались? Приходилось пересекаться с теми, кто допрашивал?

– Да, конечно. Только я сейчас не хотел бы об этом говорить, потому что упомянутые вами люди сегодня занимают официальные посты. Собственно, к ним у меня никаких претензий, так как именно они стали тем буфером и в конечном итоге гарантом того, что я сегодня живой.

– Как вы оттуда выбрались в конце концов?

– 3 июня в Семёновке началось полномасштабное наступление, был очень жёсткий бой – и большие потери среди ополчения… Появились потери – понадобились резервы. Был придуман штрафбат, чтобы было кому копать окопы. Мне посчастливилось попасть в этот штрафбат. Его только создали, и 4 июня мы уже копали окопы под огнём миномётов.

На второй день случился такой обстрел, что конвойная служба, которая нас охраняла, просто потерялась. И я обращаюсь к ополченцу Боцману, который и сегодня служит и находится в добром здравии: «…Поговори, чтобы оставили меня здесь. Потому что на подвале – это точно не моё. Я не буду никуда бежать. Не зря же я провёл 42 дня на подвале, надо завершить эту историю правильно».

Тогда ещё не было никакой «Спарты», но Моторола уже руководил своей группой. Было его волевое решение – он взял и позвонил в военную полицию. Мне тут же выписали вольную и я остался там на переднем крае войны у Мотора в отряде.

– Нет-нет-нет, подожди, – прошу я, почему-то перейдя на «ты», – как так могло случится? У меня психологически это не стыкуется. Ты безо всякой вины сидишь полтора месяца на подвале, тебя допрашивают, тебя пытаются запугать, унизить – ты же, напротив, должен всю эту «русскую весну» возненавидеть и уж точно не воевать за неё. Какая-то идеологическая подоплёка должна была возникнуть? А то получается: приехал, сел, из тюрьмы пошёл на войну – какой-то важный момент выпадает.

– Вы правы, – вдруг согласился Таймураз, он так и будет последовательно называть меня на «вы», – Идеологическая подоплёка возникла в подвале СБУ. Вроде как я военнопленный, непонятно по каким мотивам угодивший в подвал. Чем дольше я сидел, тем лучше я понимал, что меня просто так не отпустят. Мало ли: я выйду и расскажу, что сидел на подвале. Сейчас правду может рассказать каждый, даже без журналистов. Просто сесть у Интернета, включить камеру и всё.

Но с другой стороны, я видел, что нам приносят ту же самую еду, которую едят ополченцы. Нам всем готовили местные жители. Обычные люди приносили нам консервы, компоты, всякие закатки. Ополченцы, которые с нами выезжали, нас охраняли – они с нами делили эту еду.

Наконец, я был поражён, что ополчение составляли местные. Все они были люди не военные. Спрашиваю у одного: а ты чем занимался? Говорит, на рынке очками торговал. «А зачем тебе, – спрашиваю, всё это?» Он: «Ну как? Я же в Славянске вырос, здесь у меня мама живёт, здесь отец похоронен».

Для меня всё это явилось мужским показателем: люди ничего не бросили, не убежали. Они не наступают, не убивают, они просто защищают свою территорию… К тому же, на подвале были разные люди: имелись представители «Азова» и другие, им подобные. Через две-три недели уже было понятно, кто есть кто на самом деле.

– А в Москве у вас остался кто-нибудь?

– Супруга с ребёнком.

– Они подали в розыск, когда вы пропали? Или вы смогли как-то передать им весточку?

– После этих 42-х дней только на третий день я смог позвонить. В Семёновке тогда не было никакой связи. Попросил ребят-журналистов, чтоб позвонили и передали, что я нахожусь там-то и там-то и при первой возможности наберу.

– И? – не унимаюсь я, – Когда вы с женой поговорили впервые? Какой была её реакция?

Таймураз секунду молчит, потом всё в той же совершенно спокойной манере поясняет:

– Это сложно объяснить постороннему человеку, сложно понять умом. Но ещё в Москве, собираясь в дорогу, я понимал, что еду туда, где идут боевые действия, и я могу просто оттуда не вернуться. У меня был опыт, когда мой приятель уехал по туристической путёвке и пропал. И у его жены возникли трудности с документами, с разрешениями и тому подобное. Поэтому я развёлся. Это было не просто, потому что супруга не понимала, как такое можно совершить. Но я переписал всё, что у меня было, на неё и уехал. И когда я сидел на подвале, я понимал, что поступил правильно.

(Здесь возникла пауза, я снова пытался хоть как-то обдумать сказанное. Таймураз невозмутимо ждал следующего вопроса. Если б я молчал три минуты, он тоже молчал бы и, ничем не смущаясь, ждал).

– …сколько вы были в браке?

– С 2011 года.

– То есть, три года?

– Да, но до этого мы были знакомы пять лет, поэтому нажитого общего было много. Тем не менее, этот поступок я совершил.

– Правильно ли я понял, что у вас уже не было отношений? Или, когда ты всё-таки дозвонился, она сказала – приезжай уже домой, прекрати всё это?

– Конечно, для неё это был шок, и она просила приехать, но я сказал, что не смогу этого сделать. И это был выбор не между семьёй и войной. Я должен здесь остаться, потому как оказался не случайно в этих местах.

– Сколько было твоему ребёнку тогда?

– Два года. Сейчас уже четыре.

Я больше ничего на эту тему не спрашивал, хотя… Ну, действительно всё это сложно понять умом. И если ты хочешь перевести имущество на жену, разводиться не обязательно. Но человек сделал так как сделал, и мы можем только принять это как данность. Мы знаем только то, что нам сказали. То, что мы хотим додумать по этому поводу, в конечном итоге характеризует исключительно нас самих.

– Моторола легко тебя вытащил из заключения, Таймураз. Он на тот момент обладал таким статусом, что мог элементарно позвонить и сказать: вот этого к себе забираю?

– Да, у него был именно такой статус. Чтобы вы понимали, Семёновка – это был такой край, который всё держал. На самом деле, это даже смешно, и сейчас уже можно об этом говорить, но у нас не было ничего для того, чтобы сдерживать этот рубеж, кроме автоматов. Гранат было штук десять – это не преувеличение. Ничего тяжёлого, чтобы сдерживать танки. Только люди, вера и автоматы. В Семёновке было не больше трёхсот человек.

С левой стороны были люди полевого командира Корсара, посредине стояли мотороловские, с правой стороны – люди командира Наиля, его потом ранили и командиром стал Викинг. И дальше ещё Поэт стоял. Может, я кого-то не упомянул, но на Семёновке было четыре или пять полевых командиров. Окопы вдоль Семёновки, болото, небольшое поле и всё. Через мост уже стояла армия ВСУ. К нам они могли просто подойти, но они не знали наше состояние. Или ничего не умели.

(Скорей, ничего не умели, – думаю я. Совсем недавно мне рассказывали ополченцы, что уже в Семёновке в ряды «сепаратистов» были внедрены два офицера СБУ, их потом вычислили. Если СБУ хоть какую-то работу выполняло, они должны были бы знать про «десять гранат». Правда, когда я спросил у Моторолы, слышал ли он про рассекреченных офицеров, он посмеялся и сказал: ничего такого не помню).

– Почему провалилось их первое наступление, – рассказывает Таймураз. – Они просто пошли через мост. И когда их стали обстреливать, они приняли решение просто сойти с моста. А там была болотистая местность. Они сошли и стали как на ладони в поле. По тебе стреляют, а ты в поле. Трава не защищает, как выясняется. Поэтому и потери у них были очень большие.

А мы же в окопах. Уж лучше быть в окопе с автоматом, чем с РПГ в поле. Поэтому тот человек, который придумал выкопать окопы в Семёновке, хоть может быть на него смотрели как на дурака – был очень прав. Мы, моторовские, выкапывали окопы ещё глубже. Потому что украинская армия совершенствовалась. Сначала она просто накидывала. Дальше она накидывала специальными боеприпасами. Потом накидывала всё точней и точней.

Но правильный окоп спасал. У нас были ранения у двоих или троих, но очень лёгкие. Да и это случилось, когда танк попал прямой наводкой. А всё остальное, когда прилетало – а прилетало в минуту один раз – не принесло нам никакого вреда. Поначалу мы ещё считали, сколько раз упало по нам, но потом уставали и останавливались. Потому что цифра за 50 переваливала буквально за час. Стреляли очень много, и у нас не было потерь только благодаря окопам. Никакого чуда, никакой уличной магии. Только окопы.

– А страх? Ты же гражданский человек, и вдруг оказываешься под постоянным обстрелом и, более того, начинаешь под обстрелом жить… Чтобы понять, что окопы могут спасать, надо было немало там времени провести.

– Слава Богу, ощущения, что мне не страшно, у меня так и не появилось. Я всегда опасаюсь людей, которые говорят, что им не страшно. От них нужно подальше держаться. Конечно, мне было страшно, потому что я не собирался умирать. У меня есть для кого и ради кого жить. Когда к Мотору приходили новобранцы, он их отправлял на передний край, и мы им смотрели в глаза и спрашивали: «Тебе страшно?» Когда человек говорил, что нет, всё нормально, – мы его сразу же отправляли обратно. А когда человек честно отвечал, что ему страшно, мы ему говорили, просто два дня побудь с нами. Тебе не надо будет никуда высовываться. Если ты скажешь – это не моё, – мы тебя отправляем назад. Страх естественен.

– А ты оружием-то умел пользоваться на тот момент?

– Только как парень, который вырос в Грузии. Пистолет, автомат, нож. Но никакой специальной подготовки у меня не было.

– А там кто-то был среди вас с опытом? Помимо Моторолы.

– Не сказал бы, что там были люди с боевым опытом… Были взрослые люди, но не на Семёновке, а в самом Славянске. Я не знаю, где они сейчас. Но они, к примеру, с идеальным знанием дела объяснили, как правильно построить из мешков нужные заграждения. У них был опыт, но никто из них не распространялся о нём. Да я ни у кого не хотел ничего спрашивать. Потому что если начинаешь спрашивать, то каждый второй – спецназовец, каждый первый гэрэушник и через одного какой-то спец. Поэтому уже ни у кого ничего не спрашиваешь, а когда возникает какая-то ситуация, ты видишь, как человек себя ведёт. Сразу становится всё понятно.

У нас были ребята, которые были очень любопытными. Вот наш ополченец видит с той стороны танк, и он тут же просит со Славянска привезти распечатку информации про этот танк. Он изучает: ага, сколько скорость перезарядки, какие боеприпасы, это так, а это вот так. Просто любопытствующий человек – тот же Боцман. И это любопытство было небезосновательным, потому что, когда был бой, ввели танк украинский – мы в него семь раз попали. Один раз прилетело с ПТУРа, всё остальное прилетело с РПГ – но танк уехал своим ходом.

У него только башню заклинило. И после этого задумались – а как же так? Вот ракета, точно видели, что она попала – а он уехал. Оказывается, если попадаешь в одно место, то это танку не навредит, нужно бить в другое место. Мы всё это узнавали по ходу дела. Люди с военным опытом скажут, что это и так совершенно понятно. Но это вам понятно, тем, кто учился в военном училище. А мы познавали всё на практике.

Сначала, когда я попал в Семёновку, у ВСУ были только миномёты. Потом появились «Грады», потом миномёты более крупного калибра, потом фосфор, потом зажигательные, потом ещё более крупные миномёты. Танки следом появились. Я никогда не забуду тот случай, когда мы шли, шли всякими окольными путями, потому что первая линия была вся простреляна. Мы шли, и тут, представляете, сбоку по диагонали вы видите периферийным зрением дом метрах в тридцати от вас. И он безо всякого шума на ваших глазах рушится. Я остановился, потому что не понял, что произошло. И только через секунды две-три ты слышишь выстрел – бабах! Боцман меня толкает – ложись! Это танк стрелял. Я думал выстрел сразу слышен. На самом деле дом разрушился и только потом я услышал выстрел.

Все эти трансформации происходили с нами в Семёновке. И я могу смело заявить, что этот опыт был круче, чем у людей, которые были в Чечне. Разговаривал с уважаемыми людьми, с ветеранами, – они слушали и говорили: всё, что ты рассказываешь, – это делали мы, когда были федералами, а вы, ополченцы, оказались на месте «духов». И теперь, говорили мне ветераны Чечни, мы понимаем, как «духи» страдали.

Поэтому люди, которые вышли из Семёновки, имели сумасшедшую боевую практику и настоящий боевой опыт. Моторовские люди – мы везде закапываемся. Когда в Углегорск приехали, первым делом что я увидел? Что ополченцы без лопат. Просто поле. И я смотрю – ну это же жесть, где там прятаться? В итоге, ребята за это сильно поплатились. Неважно, какой у тебя ангел-хранитель и какая у тебя степень защиты. Лучше выкопать окоп.

– Когда вам впервые задали вопрос: грузин, что ты здесь делаешь? Иным может показаться, что для тебя это чужая война.

– Сразу задали, – улыбнулся Таймураз. – И всякий раз задают. Единственный человек, который не задавал мне этого вопроса, был Мотор. Когда мы с ним познакомились, он спросил – ты кто по национальности? Говорю: грузин. Он: ну и отлично!

– А сами себе такой вопрос вы не задавали?

– «Что я делаю здесь, грузин?» Я не могу себе такой вопрос задавать, потому что у меня дети родились в России, они граждане России. Я же понимал, что то, что происходит здесь, – это может быть в Ростове, в Краснодаре, где угодно это может быть.

– С грузинами не приходилось тут сталкиваться?

– На другой стороне были и русские чистокровные. Нет, мы с грузинами не пересекались.

– Под Широкино грузинскому подразделению хорошо досталось.

– Вопрос был: видел или нет. Ответ: нет. Другое дело, что было бы, если б довелось бы. Но ведь тут ты не разделяешь: и с той стороны православные люди, и с этой стороны православные. Если мы уже не делим веру и стреляем друг в друга, то как я могу сказать – я вчера с вами стрелял, потому что там грузин не было, а сегодня – не могу.

– Вы воцерковлённый человек?

– Я не афиширую этого и не ношу как предмет гордости. Но я осознал, как это всё важно именно на войне. Потому что все люди, которые так или иначе поплатились, – они грешили очень сильно. Очень примитивно, но очень сильно пренебрегая элементарными вещами.

– Есть такая прямая связь между грехом и наказанием, и она работает, да?

– Абсолютно. Она есть… Мы жили – ночевали и дневали – в окопах, а позади нас был посёлок Семёновка. Там стояли ухоженные дома. А что тебе нужно, когда ты живёшь в окопе? У тебя вода, еда и то примитивная, потому что тебе не до еды. И тебе не нужно больше никакой роскоши. Ну вот что ты там можешь в доме найти? Подушку, одеяло, игровую приставку?! Поэтому у нас не было желания заходить в дома, смотреть, проверять: нам ничего не было нужно.

Но отдельные люди рассуждали так: я сейчас это возьму, потому что лучше это будет при мне, а потом, если что, выкину. Я видел таких, которые плеер старый притаскивали – «Смотрите, сейчас приедут ребята, и я попрошу батареек!» Даже желания не возникало взять этот плеер послушать. Что за бред? Но такие люди попадались.

Попадались и такие, которые думали, что я сейчас здесь перекантуюсь, потому что дома имелись какие-то проблемы. Кто-то хотел получить оружие в свободное пользование, а потом спрашивал, а можно ли в город съездить, привезти крупы, что-то ещё? Да, можно, оставляй оружие и езжай, зачем оно тебе в Славянске? Оружие здесь пригодится.

Думаю, в любой естественной среде: в тюрьме, на войне всегда очень легко вычислить человека. Фальшь скрыть очень сложно. Мотор сразу в этом отношении строг: у нас не было никаких алкоголиков. У нас никто не употреблял. Все понимали, что просто за употребление может приехать Мотор и прострелить ногу. И никто ему за это ничего не сделает.

Таймураз, замечаю я, часто произносит слово «просто». Но ничего простого в нём самом, конечно же, нет. Он сложно организованный и сложно думающий человек.

Всякий раз, когда я встречаю подобных ему среди ополченцев (а такой типаж имеет место быть), я со смехом вспоминаю расхожую в нашей «прогрессивной» среде идею о том, что со стороны Украины воюют лучшие люди страны – бизнесмены, журналисты и оперные певцы, а с этой – алкоголики и охлос.

Великая глупость – недооценивать противника. Наши «прогрессивные» блогеры эту ошибку совершают. Украинская публика покупается на эту дешёвку. Люди любят, чтоб всё было просто. Но, пожалуй, несколько проще жить тем, кто живёт сложно и думает сложно.

Преуспевающий московский бизнесмен, говорящий на нескольких языках – вот этот самый Таймураз – думает сложно, но любит формулировать так, чтоб смыслы казались прозрачными.

– Я живу по принципу, что всё хорошее притягивается к хорошему. Я оказался в той ситуации, когда я оказался там, где я хотел, и где мне было комфортно, – говорит он тихо и оттого ещё более убедительно. Повторы в речи и тавтологию он использует осмысленно; и это придаёт его словам новую степень убедительности. Он говорит без кавказского акцента, но сама манера себя держать, строить речь – неизбежно выдаёт в нём кровь.

– Что было с вами, когда оставили Славянск?

– Получилось так, что мы разделились с группой. У нашей группы ещё до выхода из Славянска был Ямполь. Такое стратегическое место, перекрёсток, который вёл в Краматорск, Славянск, в Донецк и ещё куда-то. Там отличные леса, отличная почва, чтобы закопаться и охранять там всё. Мы приехали туда, когда уже первая атака состоялась. Было очень много потерь, как с нашей стороны, так и с их стороны. Пока мы пытались вникнуть, как тут обстоят дела, пошла вторая волна атаки.

Мы стали заложниками этой ситуации, пришлось принимать бой. Вечером пришло понимание, что кроме нас, моторовских, никого больше тут нет. Ну, мы остались и остались. Мы были люди, не привыкшие отступать – тем более, что оружия там было очень много. На Ямполе – я могу дать этому оценку – было очень глупое командование, потому что имелось очень много оружия, очень много боеприпасов, но всё это не помогло, потому что состав не был на местах.

Там проходила дорога: когда началась атака, состав не был на своих местах, и вели бой кто как и откуда мог. Когда мы там оказались под вечер, мы поняли, что мы одни, и пешком отходить очень долго. К тому же мы все были не местные и даже не знали, куда идти. Телефонов у нас так и не было, раций тоже. Мы начали собирать БК, нашли там единственную возвышенность и попытались на ней закрепиться. Стали копать окопы по старой доброй памяти.

Ближе к ночи пришёл человек, привёл с собой семерых и сказал, что, кроме нас, больше вообще никого нет на всей территории, и Стрелков дал приказ отходить. А там квадрат ну километра четыре – такой огромный плацдарм. Мы говорим, что нам он такой приказ не давал, и что у нас и связи-то с ним нету. Он тогда набирает его при нас, тот подтверждает, что дал всем команду отходить.

Мы говорим: ладно, но нам Мотор ничего не говорил, давайте ему звонить. Позвонили Мотору, он сказал, что действительно все начали отходить, что завтра та сторона ещё не успеет мобилизоваться, но послезавтра они начнут наступать. Но отойти мы уже не сможем, потому что нам нужно будет пройти прямо через армию ВСУ.

Мы тогда ушли в лес и шли, три ночи провели в лесу и на четвёртый день вышли на связь. Мотор сказал, что нам нужно выбираться: дали нам человека из соседнего населённого пункта, и мы вышли с Боцманом и с нашей группой в Северск.

Когда мы пришли в Донецк, так получилось, что мы попали в личную охрану к премьер-министру Бородаю. У нас был достаточно серьёзный боевой шлейф, и нам легко было попасть в охрану. Мы остались у него в охране до самого его выхода, который был в августе. Тогда мы вернулись в «Спарту».

– Самая стрёмная ситуация на этой войне где у тебя была?

– А вот в Ямполе была ситуация: когда мы приехали и случилась вторая атака. Ну, чтобы вы понимали, на весь Ямполь приехал камаз моторовцев – а там настолько большая территория, что это просто ни о чём. Я был в расчёте АГС – у меня было подчинённых два человека. Боцман был в расчёте РПГ. К нему подошёл местный житель и говорит: пойдёмте, я покажу вам танк. Боцман пошёл сжигать танк. А я выбирал позицию для АГС, чтобы встречать пехоту. И вот на каком-то уровне – а на войне всегда интуиция играет очень важную роль и к ней нужно просто прислушиваться, – вот в какой-то момент я понял, что мне здесь вообще не нужно находиться, никакой пехоты здесь не будет, и мне нужно идти искать Боцмана.

Я забрал свой расчёт вместе с орудием, и мы пошли искать Боцмана. Я даже не знал, куда он направился. Мы просто двигались в какую-то сторону, интуитивно. Я шёл, шёл и в итоге смотрю – навстречу идёт Боцман с такими вот огромными глазами. «Там, – говорит, – не просто танк, там целый взвод стоит, и они готовы идти на нас наступать. Меня, – говорит, – этот придурок вывел, сказав, что там один танк. Я выхожу, а танк дулом на меня смотрит».

А Боцман, чтобы вы понимали, он такой ярый, всегда готовый ко всему: сжечь танк – это же такое счастье…. И он, экипированный, в полном обмундировании вылезает на горку, карабкается, тащит с собой заряженный РПГ, встаёт в полный рост и замирает, потому что на него смотрит дулом танк, а сзади стоят ещё два БТРа, и ещё пехота, они там разговаривают между собой.

И Боцман говорит мне: «Понимаю, что забивать сейчас танк, который на меня смотрит, – бессмысленно. Себя запалю – сто процентов. И не выстрелить тоже нельзя, – говорит, – я же уже вылез, и РПГ заряженное. И я понимаю, что уже и люди начали на меня смотреть с явным удивлением». Ну, то есть это всё на самом деле длится секунды, но вы в это мгновение как будто проживаете какой-то этап жизни определённый… И он в итоге выстрелил и давай быстро сваливать. Там переполох, начался кипеж. Я говорю: «Боцман, нам не нужно реально находиться на этом месте, потому что это ни к чему не приведёт». Он говорит: «Да я видел, сколько их там – никакой АГС их не размотает».

Всё это время мы стоим возле дороги, в зелёнке. И тут слышим приближающийся к нам гул. И видим: мчатся четыре БТРа. И они нас тоже увидели. И представьте: вы стоите, начинают пролетать БТРы мимо. А у тебя только автомат. То есть вообще ты ничего не можешь сделать. Ну что в такой ситуации сделаешь? Мы просто тупо падаем, каждый в какой позе успел, в такой и упал. И только мы упали, по нам начинают стрелять. И все эти БТРы, которые проезжают, они все стреляют в нашу сторону – беспрерывно…

Когда наступила тишина, мы встали и смотрим – живые. «Ты живой?» – «Да». «Ранен? – «Нет». Как это вообще возможно было?! А на самом деле чудо произошло, потому что там был перепад ландшафта и пушка ниже уже не могла наклониться. Они максимально низко поставили пушку, но угол был такой, что пули всё равно прошли мимо. Все пули всех БТРов, они же ехали друг за другом, шли под одним углом, и ни одна пуля в нас не попала.

Но если в тебя стреляют четыре БТРа на ходу, ты слышишь, как пролетает каждая в отдельности… Когда мы встали – мы были просто в шоке. У нас была такая радость, что мы живы. Вот этот вот вдох… знаете, я сейчас вам это рассказываю и как будто сейчас там снова нахожусь… это непередаваемое ощущение. Это было, наверное, не самое стрёмное, но это было очень впечатляюще.

(Здесь стоит уточнить, что бойцы ВСУ в Ямполе элементарно не поняли, сколько против них идёт. Они просто сбежали. Боцман напугал их одним РПГ. И когда они мимо проезжали на БТРах – они отступали. Просто их некому и не на чём было нагонять. Ну и закрепиться было нельзя такими силами).

– Что ты можешь сказать о боевых качествах украинской армии?

– В донецком аэропорту единственные, кого я зауважал, – те ребята, что после штурма аэропорта остались на втором этаже. Жалко, конечно, что их в живых нету, в том плане, что они не смогут рассказать о том героизме, который там имел место. Потому что, во-первых, у них была возможность уйти, во-вторых, у них была возможность сдаться, и в третьих, они могли выбрать какой-то свой путь. Но они выбрали свой единственный путь – стояли до конца.

Ребята, которые остались там, на самом деле – они должны быть настоящими героями для нынешней Украины. Мне было очень смешно – и это был циничный смех, когда я слышал, как украинские СМИ говорили: нет, аэропорт наш, никакого штурма не было. По украинским каналам рассказывали, что всё нормально, ребята там. А ребята на самом деле были уже не там. Они уже давно на небесах. И вместо того, чтобы увековечить их фамилии, их сделали никем. Совершенно никем.

Это единственный случай, который у меня вызвал уважение. А всё остальное… Вот в Дебальцево выходят из частного сектора их пленные, которым сказали, что они могут сдаться, что ничего им не будет. До последнего они отстреливались, и когда поняли, что кольцо зажимается, и пули прилетают не только в стены и окна, а уже точно рядом с ними ложатся – они начали выкидывать автоматы из окон – «всё, мы сдаёмся». И они выходят с рюкзаками какими-то баульными. Куркульство какое-то!

Я думал, может вдруг сейчас один идейный с этим рюкзаком подорвётся там, где толпа наших стоит. Начинаем проверять, а там – постельное бельё. И оно не то, что ветошь, которой можно оружие протирать, а, знаете, мятое такое бельё, которое даже не разглаживается. Почти как занавеска, такого качества. Зачем оно тебе? Ты сдаёшься – но ты сдаёшься с вещами! Чужими! Вы представляете, что у человека должно быть внутри, насколько он должен быть духовно богат, чтобы такой поступок совершить?..

– Все эти годы, с 90-х, у Вас так и оставалось грузинское гражданство?

– Да, я регулярно ездил и получал визу и возвращался обратно.

– А сейчас Вы столкнулись с тем, что, если поедете туда – Вас посадят.

– В Грузии по просьбе Украины в отношении меня возбудили уголовное дело: я пособник террористов, способствую убийству мирных граждан. Сделали запрос в Грузию, выслали мою фотографию: это ваш гражданин? Пришли к моему отцу: а где сын? А у меня квартира и машина в Грузии есть. На меня оформлены. Отец говорит: он уехал уже давно в Россию, и я не знаю, где он. Они ушли. Через пару дней вернулись и сказали, что вот постановление: «…Машина арестована, на ней ездить нельзя. И квартира тоже арестована. С ней тоже делать ничего нельзя. Пускай приедет. У нас есть к нему вопросы».

(Вопросов у них нет только к тем грузинским военнослужащим, что воюют на стороне ВСУ).

– Вы сейчас уже не в армии ДНР?

– Армия – это не моё. Воевать – это одно, армия – это совершенно другое. Для профессионального военного армия – это как экзамен, к которому его готовили, и затем он применяет свои знания. А я человек не военный. И в 37 лет идти в армию странно: я не вижу никаких перспектив для карьеры.

– Но могут сложиться какие-то обстоятельства, что вы возьмёте в руки оружие?

– Да, конечно. Более того, в другой стране я вряд ли возьму в руки оружие, только здесь. Потому что этот этнос мне знаком. Да, я грузин и этого не отрицаю. Но мне не чужды русский язык, русский мир, русская культура. Я вырос в стране, которая была многонациональна. Никто не говорил, что Грузия должна быть для грузин. Я это всё видел – и это приводит к очень плохим последствиям.

– Как вы смотрите на российско-грузинские отношения?

– Они преодолимы. Когда в Грузии придёт один человек и скажет, что пора снять розовые очки и понять, что мы не вернём Осетию, мы не вернём Абхазию. Нужно к этому реально подойти и признать. Так же как и Украина должна признать, что она потеряла Донбасс. Хотят жители вернуться или нет – это уже будет их решение. Но сегодня никто не горит желанием. Их куда больше устраивает даже ДНР, лишь бы не быть в составе Украины.

– Мне кажется, что элементарное нежелание быть в составе страны, которая ведёт себя как неродная, и желание сохранить свою идентичность – вот что было причиной войны. А не «фашизм на Украине», про который надо говорить крайне аккуратно. То, что в стране есть пять процентов зигующих маргиналов, не делает всю страну фашистской.

– Когда начинают рассказывать, – говорит Таймураз, – что они воюют с фашизмом, у меня лично это взывает улыбку. Хорошо, с каким фашизмом ты воюешь? Где ты его встречал за столько времени? Если ты его не встречал, то как ты с ним воюешь? Либо его нет, либо ты не с теми и не там воюешь.

Я допиваю своё пиво, Таймураз спокойно ждёт: если есть ещё вопросы, он готов отвечать; если нет – и не надо. Он явно не испытывает ни удовольствия, ни раздражения от своей роли. Ну, задали вопросы, ну, ответил. Его жизнь – где-то в другом месте. Точно не в воспоминаниях о том, какой он славный воин.

Он восстановил свой бизнес в Москве. Со странным чувством представляю, как он сидит, безупречный джентльмен, на каких-нибудь переговорах, и напротив его коллеги – наподобие его или чуть похуже джентльмены. И даже не подозревают, что перед ними «международный преступник» с гражданством «непризнанной террористической страны», отсидевший на подвале с неплохой перспективой остаться там навсегда, участвовавший в боях под Семёновкой, в боях в Ямполе, в боях под Дебальцево и в жуткой одиссее в донецком аэропорту. И все эти джентльмены – они думают о себе, что они – люди одного порядка, одного опыта. А они – сплошь и рядом сытые, взрослые дети, с ничем не подтверждёнными понтами.

Но это я так вижу. Таймураз наверняка ничего такого даже не думает. Зато подросший сын его, наконец, увидел отца воочию и смог его обнять. (Семён Пегов очень смешно рассказывал, как Таймураз при любых обстоятельствах вытребовал у военкоров скайп, чтоб поговорить с сыном. Он говорил с ребёнком при первой же возможности. Правда, у Пегова возникло ощущение, что сын этот у Таймураза не единственный. Но мало ли что там может показаться военкорам).

Новую жену Таймураз нашёл здесь, в Донецке. У новой жены уже имелась дочка на тот момент.

– Теперь у тебя есть приёмная дочь? – переспросил я.

– Это моя дочь, – ответил Таймураз очень мягко, но с таким убедительным ударением на слово «моя», что я, даже если б хотел, не стал бы эту тему продолжать.

И я спросил про другое. Указав на кафе, где сидели вполне себе сытые и довольные молодые люди, скорей всего, никогда не бывшие на передовой, я поинтересовался:

– А тебе не кажется обидным, что все эти жертвы и все эти смерти были… вот ради них? – я кивнул в сторону людей, – Они ведь ни за что и никому не благодарны.

– Это не ради них, – ответил Таймураз. – Вот смотри, у меня есть видео…

Он взял свой телефон и нашёл какой-то ролик. Там ополченец Таймураз – высокий, такой же, как и сейчас, спокойный, в идеально сидящей на нём форме, – из подвальных помещений побитой хрущёвки выпускает женщину и её дочку – они там прятались четыре дня, пока из города не выбили украинских силовиков. И вот мать и дочь выходят на свет, почти на ощупь, жмурятся, они очень удивлены и, кажется, счастливы. Насколько возможно быть счастливыми в таких обстоятельствах. Таймураз говорит им:

– Больше не бойтесь.

Честно говоря, я не слышу, что он там говорит, но, кажется, именно эти слова.

Правда о сражающемся Донбассе от Захара Прилепина. Часть 4

Всякое бывает, наверное; но ни в одной компании, ни в магазинах, ни в транспорте, ни даже на передовой я не слышал в Донецке никаких плохих слов про Украину и украинцев. Про добровольческие батальоны – да, про киевскую власть – да; но украинский народ, украинская история, украинский язык – всё это и не тревожит, и не волнует, и уж точно не злит.

Висят вывески на украинском языке, в случае необходимости, люди легко переходят на мову, в кафе – украинские блюда, ну и, само собой, улица Тараса Шевченко как красовалась, так и красуется. Да и не его одного из числа видных украинцев.

Я бывал за столом, где люди спокойно признавались в любви к Украине и даже тосковали о её так и не сложившемся единстве – уже невосполнимом; реакция на это была совершенно спокойной.

Всё это утверждает меня только в одном: Донбасс чувствует свою силу. Настолько чувствует, что даже не заботится о таких мелочах, как вывески и всё прочее перечисленное. Тем более, что деньги на социальное обеспечение у города точно есть: здания ремонтируются, дороги латаются, фонари светят: до вывесок и табличек точно бы добрались.

Но зачем обижать ни в чём не повинных украинцев, попавших в заложники к прохиндеям, пошлякам в пиджаках, поющим своё «ла-ла-ла», помутившейся рассудком интеллигенции и 5% зигующей и рисующей на себе солярные знаки малоумной молодёжи. Украина не виновата.

Когда возникла эта идея – провести прямую линию главы ДНР Александра Захарченко с жителями различных регионов и городов Украины, даже нам самим она показалась чересчур что ли амбициозной. Некоторые взбудораженные россияне так часто повторяют «Украина сошла с ума», что кто-то искренне в это поверил.

Признаюсь, и нам иногда казалось, что 99% вопросов оттуда будут проклятиями, стандартным (и однообразным, как промокашки) хамством замайданных ботов, слезливыми письмами в стиле «я крымчанка, дочь офицера». Не потому, что мы верим в украинское замайданное большинство (не верим), а потому что маргиналы и боты вездесущи и активны, как блохи.

Проклятия действительно были, боты и «крымчанки» к нам забегали, но скоро поняли, что смысла в этом нет никакого. Им всё равно никто не отвечал. Разговаривали мы с людьми – пусть даже и критически настроенными. Однако, главное наше удивление было связано с тем, что вопросов совсем другого толка пришло к нам десятки, потом – сотни, а следом – тысячи и тысячи.

Подавляющее большинство писем приходило именно с территории Украины.

Надо отдавать себе отчёт: эти люди понимают, что при желании украинские неутомимые сыщики их почту могут прочесть и адреса вычислить. Тем более было удивительным, что многие из них подписывались полными именами и фамилиями и при этом называли своё место жительства.

Говорят, постепенно на Украине возникает новый эффект: усталость от страха.

Недавно мне рассказывали мои харьковские знакомые, что поначалу, когда в тюрьму посреди Харькова бросили сотни активистов, город, где ещё недавно на пророссийские митинги выходили десятки тысяч людей, притих и оцепенел. Это длилось месяц, другой, третий.

Но через год ситуация стала медленно меняться. Люди ещё не готовы прокричать о своём недовольстве – они знают, что за это могут убить, – но жить с отсутствующим видом и тем более таскать на себе мину подобострастия точно не желают.

Естественно, Александр Захарченко никак не мог успеть ответить на все вопросы: прямая линия всякий раз продолжалась час, ну два от силы – дальше приходилось останавливаться: в республике сотни других дел, и, вдруг вы не помните, война не заканчивалась ни на день.

Последнюю прямую линию мы проводили вдвоём, Захарченко и я – на правах его помощника, поставщика гуманитарной помощи, «пособника сепаратистов» и русского писателя, в меру сил радеющего о Донбассе.

Естественно, ему вопросов было в десять раз больше, что и понятно. От меня жители Украины не ждут ничего. От него – ждут очень многого. Настолько многого, что есть о чём задуматься.

Надеюсь, даже последнему глупцу не придёт в голову мысль, что кому-то могло понадобиться сочинять за украинцев эти вопросы: необходимости в этом не было ни малейшей. Люди говорят своими неподражаемыми голосами, которые, кажется, даже слышны, и спрашивают о том, о чём я даже не задумывался. Знаете, для меня это как те самые письма счастья. Не чаял их получить, а они вот. И за каждым письмом – человек. Наши братья и наши сёстры.

Приведём несколько вопросов, почти не выбирая – все они показательны. И даже ответов приводить не будем. Во-первых, все прозвучавшие ответы опубликованы, а, во-вторых, хочется слово предоставить именно украинцам. Вопросы тут сами по себе значат очень много. Люди, кажется, не столько спрашивают, сколько надеются и верят.

Тая: Может ли гражданин Украины получить паспорт ДНР? Если прописка не Донецкая, а украинская. Хотим переехать жить в ДНР.

О том же самом от Алика: Если человек не согласен с украинской внешней и внутренней политикой и не без основания опасается за жизнь и свободу своих близких и свою собственную, примут ли его в ДНР? Если да, то, что для этого нужно?

(Вообще, это один из самых частых вопросов. Кстати, показателен и другой факт: до сих пор в армию ДНР перебежчиков многократно больше, чем в обратную сторону. Задумайтесь об этом).

Саша: Сам я с Западной Украины. Желаю вам удачи, ребята. Может, у вас получится здыхатысь той проевропейской шоблы. Я полностью за вас.

Дмитрий: Почему только с Харьковской областью разговариваете? А как же Запорожская, Одесская, Днепропетровская, Херсонская, Николаевская? Здесь люди, которые любят Россию и её народ больше, чем пряники Нуланд и гей-парады!

Степан: На що очiкувати нам тут под Карпатами? Що буде з нами, якщо ви не можите закiнчити начате? Шановний Олександр, ми у великому вiдчайнi, i не знайемо що робыть!? Надiюсь на ваш вiдповiдь. Дякую вам iз Закарпатя.

Пётр, Винница: Как вы думаете, когда вы воссоединитесь с Россией? (Сколько времени потребуется?)

Сергей: Александр Владимирович, я из Киева, и вопрос состоит в том, собираетесь ли Вы в будущем баллотироваться в президенты пока ещё Украины – или будет другое название этой территории?

Константин: Как вы представляете дальнейшее существование Новороссии? Нет сомнений, что вас украинские бесы не оставят в покое. Хотя бы С-400 возьмите у Путина, он даст. Только сразу по Раде!

Michael: Esli uvidite, chto Poroshenko i Sakashvili tonut, to komu pervomu pomogete utonut?

Николай Иванович: На Украине сносятся памятники основателю Украинской Республики Ленину. Сносятся памятники Дзержинскому, Кирову, Орджоникидзе… Переименовываются улицы, площади, проспекты. Запрещена георгиевская ленточка. Как, по-Вашему: это что?

Валерий: Я житель города Запорожье, по правде говоря, устал смотреть дерьмо, которое льют с экранов телевизоров украинские СМИ, поэтому и переключаю, когда идут новости. Так вот, хочу спросить Вас, Александр, как можно донести до граждан нашей страны, что бойцы ДНР и ЛНР не стреляют по своим, они защищают свои семьи, свои дома, землю от хунты.

Ян, Харьков: Александр Владимирович, планируется ли вернуть Харькову статус столицы после освобождения Украины от нынешнего режима? Предоставление Киеву столичных прав было большой ошибкой.

Андрей, город Львов: Уважаемый Александр Владимирович, сперва хочу выразить Вам поддержку в вашем деле! Вы настоящий молодец! Скажите, пожалуйста, будет ли республика выстраивать добрососедские отношения с Украиной?

Николай: Здравствуйте! Я с Одессы. Хочу сказать спасибо Вашему мужеству и стойкости. Вопросов у меня нет, только сожаление, что Украина превратилась в страну, где у власти стоят потворы и прихвостни. Искренне желаю Вам держаться, наверное, Донбасс и Луганск – это уголок надежды для тех людей, которые против всей сегодняшней украинской хунты. Надеюсь, что когда-нибудь мерзость из Украины очистится, как скверна, и Украина снова станет единой державой с единым православным народом, а может быть, то уже будет не Украина, а Новороссия, хотя в это мало верится. Удачи Вам и Вашей команде. Вы герои!

Человек со Львова: Когда, по Вашему мнению, восстановится на Украине конституционный порядок и уровень жизни будет хотя бы домайданный?

Александр: Здравствуйте, Александр Захарченко. Когда вы будете баллотироваться в президенты? По вам сразу видно, что вы человек с народа и воюете со своими людьми плечом к плечу, а у нас оккупация, и обычных пацанов шлют на бойню. Наведите порядок. г. Богодухов. Мы в вас все верим.

Александр: Многие люди с благоговением следят за вашими успехами в мирном строительстве нового государства, я в их числе. Те жертвы лучших сыновей Донбасса дают вам не только все права, но и шансы для создания нового светлого, высоконравственного, правильного и комфортного государства для людей. Чаяниями многих людей из других регионов некогда бывшей Украины является надежда на расширение границ этого нового государства – Новороссии. Вопрос: смогли бы Вы, Александр Захарченко, стать тем активным лидером, который и возглавит это священное историческое движение? Люди ждут, люди устали от зверств хунты! Люди пойдут навстречу!

Алексей: Здравия желаю! Александр, рассматриваете возможность стать президентом Украины? Если да, то в какие сроки? Так как режим хунтят конкретно попил крови всей Украине! Житель Винницкой обл. Хунтят на кол!

Андрей из Житомира: Я не хочу ничего спрашивать. Просто хочу выразить свою поддержку. Спасибо вам, что не даёте осквернять Знамя Великой Победы.

Следом приведём ещё несколько вопросов, касающихся украинской региональной жизни.

Анатолий: Александр, есть ли надежда на то, что восемь областей Юго-Востока примкнут к Донбассу? Или всё-таки это потерянные навсегда территории?

Юрий: Будет ли армия ДНР освобождать Киев?

И ещё раз, от киевлянки: Есть ли надежда увидеть Юго-Восточную армию в Киеве в 2016 году?

Виктор: Я киевлянин. Я украинец. Вы настоящие герои моей Родины. Я против Порошенковского кровавого режима. Полностью Вас поддерживаю. Поддержу любую инициативу для Вашей победы.

Наталья, училась в Харькове, сейчас в Киеве: Здравствуйте, Александр! Нам так нужна эта Победа над силами тьмы, над хунтой! Как нам приблизить нашу Победу? Подскажите, что мы можем делать для этого здесь, в Киеве?

(И ещё много-много раз другими словами на ту же самую тему).

Николай: Это не вопрос, а просьба. Прошу не называть правительство Украины киевской хунтой. Киев – это город-герой, и получил свой статус не за просто так. В Киеве много святых мест, и вообще Крещение Руси прошло именно в Киеве.

vfhufl: Есть надежда на вашу помощь нам, херсонцам? Страсти накаляются, и многие у нас предвидят бойню, хотя и страшно.

Андрей: Скажите, пожалуйста, Запорожье так и будет под хунтой!?

Людмила, советский человек, г. Николаев: Русские люди Николаева – с тревогой и болью ждём большую Новороссию. Когда?!

Игорь: Когда вы поможете Одессе избавиться от тварей?

Юлиана: Будут ли освобождены Запорожье, Николаев, Одесса и др. города Новороссии? Люди выходили на митинги «антимайдана», но им не повезло: лидеров пересажали, митинги запретили. Очень много народа ждёт продвижения ополчения, чтобы к ним примкнуть. У людей нет оружия (в отличие от нацистских молодчиков, которых поддерживает так называемая власть Украины). Уважаемый Александр, спасёте ли вы людей в этих областях? Спасибо. Дай Боже сил Вам и здоровья. Победа будет за Вами. Я верю!

Соня: Возможно ли совместно с одесскими антимайдановцами очистить Одессу от профашистов раз и навсегда? Всеукраинское объединение «Свобода» и организация «Сокол» намерены провести в Одессе «Марш славы добровольцев» по случаю 73-летия со дня создания дивизии «Галичина». Это кощунство.

Сергей, г. Львов: Подскажите, есть ли какой-то юридический портал, сайт, где грамотно можно оформить жалобу на лиц, виновных в госперевороте на Украине? Удачи Вам и победы!

Александр: Удачи вам, ребята. Может, вам удастся избавиться от этой «эвропейско-бандеровской» шоблы. Сам я из Луцка. Верю, что из Донбасса придёт освобождение Украины.

Виктория: Будет ли победа над этой фашистской властью и когда? Что делать нам, жителям бывшей Украины? Нам связали руки. Сил нет больше терпеть этот фашистский режим. Ни одна страна в мире, в которой фашизм поднял голову, без внешнего вмешательства не справилась. Хочется скорейшей Победы.

Галина: Ув. Александр! Успеют ли ВС Новороссии освободить Запорожье до того, как укрогiднюкы взорвут Запорожскую АЭС, где идут преступные эксперименты?

Светлана: Уважаемый Александр! Я жительница Запорожской области. У меня вопрос: когда и где войска ДНР собираются остановиться? Так как жить нам здесь невмоготу!

Ольга, Кривой рог: Здравствуйте! Мы желаем ДНР и ЛНР процветания. Мы не хотим жить в этой фашистской стране. Вопрос: неясно, почему до сих пор вы не освободите остальную часть Донецкой и Луганской областей? Почему Мариуполь до сих пор не ваш? И когда же мы присоединимся к вам и столица будет в Харькове?

Общее количество вопросов – порядка пятнадцати тысяч. Репрезентативная ли это выборка? Более чем. В конце концов, армия ДНР составляла те же самые плюс-минус пятнадцать тысяч человек – и могла сдерживать, топить в котлах и гнать из городов армаду ВСУ и добровольческих батальонов вдвое, втрое, а то и вчетверо большую.

Бывали, конечно, и сложные, и совсем нежданные вопросы.

Сергей, г. Кировоград: Господин Захарченко! Как считаете, что будет дальше? Только ответьте честно, не обвиняя только Украину в невыполнении минских договорённостей. Я, если честно, не хочу жить с вами в одном государстве, потому что ваш базис строится на категорическом отвержении всего украинского. И, будь моя воля, признал бы ваш референдум, пожелал бы счастливого пути, отгородившись наглухо высоким забором. И со мной согласны многие, кого я знаю.

Владимир: Уважаемый Александр. Почему вы выступаете как лидер прорусских сепаратистов, а не как лидер прорусской украинской оппозиции? В настоящее время киевская власть сумела с помощью карательных батальонов запугать население Украины. Кто, по вашему мнению, в сложившейся ситуации должен возглавить оппозицию на Украине?

Алёна: Я работаю по связям с общественностью и социальной ответственности (Киев). Меня удивляет ваша пропаганда против Украины. С таким напором может работать только Россия. У меня вопрос такого плана: какой вы видите Украину после окончания войны? (После победы Новороссии, имеется в виду).

(Даже и не понимаешь поначалу, за кого болеет этот человек. Но про антиукраинскую пропаганду Алёна, конечно, погорячилась. Донецкие СМИ, прямо сказать, всё более и более вяло пишут про украинские проблемы, а из числа российских журналистов в настоящий момент тут в городе один я. Да и то я не по этой части работаю тут).

Или вот другой вопрос.

Денис: Между Украиной и ДНР идёт война? Если да, тогда почему вместо взорванных мостов через Днепр тысячи вагонов с углём идут на украинские ТЭС? Почему не погрузили до сей поры Украину во тьму, не вернули её в каменный век? Если нет войны, раз есть торговые отношения, зачем гибнут ежедневно люди? Что вообще происходит? И есть ли ДНР на самом деле или это фикция, марионеточное государство? Людям нужна определённость, знание и уверенность, весь этот мутняк не способствует развитию. Дайте мне опору – и я переверну мир, известные слова; дайте людям опору.

И, наконец, вот такие – правда, отчего-то безымянные.

(Помните, как в самом начале войны украинские силовики были все сплошь и рядом в балаклавах, а ополченцы – с открытыми лицами. Тут схожая ситуация).

Киевлянин: Как вы думаете, в Гаагском международном уголовном суде за преступления против человечества Захарченко, Плотницкого и Путина будут судить вместе или порознь?

Иммигрант: Почему мы до сих пор не видим вас и ваши танки в Киеве или Львове? Мы оказались прочнее, чем вы думали?

(Куда и откуда мигрировал этот человек, осталось неясным. И кто такие «мы» – тоже).

Чудаки скачут, дураки зигуют, Ковтун смотрит бесстыжими глазами на каждом российском канале, одесская интеллигенция отчасти сошла с ума и потеряла инстинкт самосохранения, люди, переехавшие с Московского проспекта на проспект Бандеры, безмолвствуют, Порошенко неустанно врёт и тем жив.

Знание обо всём этом не должно разлучать нас с Украиной.

Чудаки разойдутся по своим домам, дураков отправят на излечение, Ковтун так и останется работать на российском телевидении, на проспекте Бандеры сами жители снимут таблички и повесят новые, главное, чтоб не повесили вместе с табличкой тех, кто эти решения принимал.

Да, забыл про одесскую интеллигенцию: я спросил как-то у Анатолия Вассермана, тоже одессита, как поведут себя эти люди, так ласково смотревшие на факельные шествия, если сменится власть.

«Переобуются в воздухе», – спокойно ответил Вассерман.

Закрытые соцопросы и открытые данные о том, что 80% украинцев воевать не хотят и не желают отдавать своих детей на войну, подтверждают всё это. (У оставшихся 20% детей нет). Пока же я смотрю на солнечный Донецк и понимаю только одно: тем, кто переобуется, никто пришедший отсюда точно мстить не будет. А нормальных украинцев и русских, живущих на Украине, здесь никто не винит. И украинскую песню могут по-прежнему спеть за любым столом.

Люди живут там, где канонада звучит каждый день, и всё равно кажутся куда добрее многих из тех, кто живёт и по-прежнему скачет в мирных украинских городах. Так что, милые украинцы, как бы вы ни относились ко всему происходящему, помните: стреляют с вашей стороны, стреляют непрестанно, прицельно и жестоко.

Только что на Горловку упало около 400 снарядов: повреждены около 70 домов, включая школу. Это же кошмар, вы же понимаете, вы же люди. Никто не просит вас брать в руки оружие. Но хотя бы не голосуйте за негодяев. И знакомым по возможности не советуйте. А там, глядишь, и другие ребята подойдут – вместо негодяев. Настоящие русские украинцы, или просто русские, или просто украинцы.

Мы тут сидим с Захарченко, и пришла нам идея: а давайте увековечим память Олеся Бузины в Донецке.

Раз безумцами в Киеве Бузина убит, и память о нём растоптана, кроме донецких, никто о его памяти так не позаботится. Всякий украинец должен знать: истинные украинцы всегда найдут приют в Донбассе. А когда раскол прекратится, мы обнимемся с теми, кто нас ждал. Ну, а прочие будут сиротами доживать, без родства, без руля в голове, на канадском ветру.

Так же не раз бывало. И снова повторится. Украина придёт к правде: её сердечное, доброе и разумное большинство.

Правда о сражающемся Донбассе от Захара Прилепина. Часть 5

Рассказывает, как была контужена. У неё всегда получается так, что вокруг неё разворачивающиеся события выглядят забавными, почти праздничными. То, что в данном случае эти события называются бомбёжкой, значения не имеет.

– …Мы были на Октябрьском. Идём, а собак нету – плохой признак. Та ладно, пошли. Я только один кадр сняла на пятом этаже, опять эта херня летит. Я даже не поняла, что это снаряд: подумала, что это… что-то живое летит. И только – бабах! – и как начали эту площадку бомбить. Я падаю, разбила себе локоть – там трещина была. Накрыла собой фотоаппарат, я же не могу на него лечь. Мне женщина, которая была со мной: «Ты как поплавок стояла!» И чего я его спасала – не знаю…

Потом она кричит: «Побежали в мамин подъезд, у меня есть ключ!» Я ей говорю, что бежать нельзя. Но она всё равно подорвалась, бежит. Я за ней, потому что не могу её оставить. Мы залетели в подъезд, упало ещё три снаряда. Думаю: уже всё. Чуть приоткрыла дверь – и прямо возле двери 82-й к-а-ак гахнул! Я вообще думала, что у меня вот это ухо вырвало с корнем. Ничего не слышу – и начинаю смеяться. Света, говорю, я, кажется, оглохла.

…Долго слышала еле-еле. Потом стало получше… Но всё равно и сегодня слышу не очень хорошо. Когда телефон беру, иногда забываю, на это ухо ставлю и думаю, что телефон не работает.

– Не лечилась?

– Нет, тогда было много работы.

Вообще: у неё всегда много работы. Она без работы не живёт, Ирина. Миловидная – хотя черты лица не очень запоминающиеся, обаятельная женщина за сорок. Очень активная, очень говорливая, слышен одесский акцент. Ну и: бесстрашная, чего уж тут.

Тут не «гвозди бы делать из этих людей», а «мужчин бы делать из таких женщин».

Она приехала сюда в Донецк из Одессы. Там последнее время работала журналисткой. Мы об этом ещё расскажем.

Однажды с предложением работы на неё вышел Анатолий Шарий, тот самый украинский журналист и видеоблогер, от имени которого трясёт всю замайданную публику. Человек, раскрывший невероятное количество украинских медийных фейков (а эти клоуны всё рассказывают про «распятого мальчика»), разложивший по полочкам десятки коррупционных схем (а им всё нипочём), показавший лицом публике откровенных нацистских убийц, отлично себя чувствующих в нынешнем Киеве, в нынешней Одессе, в нынешнем Харькове (а они всё талдычат про террориста Стрелкова.)…

Шария хотят убить, его ищут, он постоянно меняет место жительства и один делает столько, сколько иной государственный телеканал не потянул бы. Ну, верней, не один, а с Ириной. Ирина выезжает на каждый обстрел, каждую бомбёжку. Кроме всего прочего, она фактически ежедневно находит в Донецке, в прифронтовой полосе, одинокую бабушку, чаще всего в разбомблённом доме. И передаёт каждой по восемь тысяч рублей (имени Шария не называя, а зачем): чтоб хоть чуть полегче было этот кошмар перенести.

Ни расписок, ни справок не берут: просто отдают деньги. Таких бабушек – уже более трёхсот. То есть, перед нами не только небольшой государственный телеканал, но и отдельная социальная служба.

Только бы в подобной социальной службе работало бы человек -надцать или -надцать пять и на телеканале ещё столько же, плюс генеральный директор, зам директора и две их секретарши. А тут – обходятся малыми силами. Вернее: огромными силами маленькой женщины.

Проблема у Ирины – техническая: не так просто найти таксиста, который будет лететь не прочь от места бомбёжки, а ровно к месту бомбёжки; да ещё и ждать там, пока эта взбалмошная женщина всё снимает.

В процессе проб и ошибок нашёлся один местный мужчина: интеллигентного, вовсе не героического вида, в очках, приветливый, внимательный.

– И сколько же ты платишь ему за такие поездки? – спрашиваю.

– Да по тарифу, – отвечает Ирина спокойно, – Я же у него постоянный клиент. Он уже настолько привык к моей работе, что помогает мне. Допустим, приехали на обстрел, пока я снимаю, он уже выскочил из машины, с людьми поговорил, узнал, где ещё упало. Или бабушек – он уже знает, какие мне нужны бабушки, он их высматривает. Последний раз собираемся выезжать, он говорит: «Моросит же, они в такую погоду не гуляют, давай подождём…» Он уже как спец по бабушкам.

– Какие славные люди есть на свете.

– Он всё повидал. И машина его побита, и обстрелянный. Где мы только с ним не бывали. Я помню, мы были на Буслаева – сильно стреляли там, туда вообще никто не добирался. Одна женщина хлеб там развозила людям, и я ездила – и больше никто. Подъезжаем, а пацаны наши ополченцы стоят – они в шоке, что мы приехали. Я вышла, поговорила, поснимала. Они дали мне проводника, – потому что там растяжки стоят, – он поводил нас. Уже собираемся назад, такси стоит. И пацаны говорят: «Давай, делай ноги отсюда, потому что минут через 5-10 прилёты начнутся».

Ну, я со всеми за руку здороваюсь, обнялись ещё раз. Я достала сигареты: всё, что у меня есть, я всё время с сигаретами езжу. «Пока!» – «Пока». «На память давайте сфотографируемся?» – «Давайте». Таксист сидит, его телепает. У него, когда нервничает, привычка поправлять воротник. Он этот воротник дёргает. Наконец, я сажусь. Он разворачивается и как дал газу. Я ему говорю: «Куда спешим? Снаряд летит 1000 метров в секунду. Кого догнать хотим? Мы не можем от него убежать, можем только его догнать… Просто расслабься, бояться не надо». И он, раз так, вздохнул, сбавил газ, голову опустил, и мы поехали. Ну, молодец дядька.

– Я хотела с двух сторон посмотреть на войну. Сначала была на украинской стороне, в Песках. Это же надо, чтобы меня так занесло! В первый же день на войне я попадаю под бомбёжку там. У меня где-то есть кадры, как глина падает мне на голову, и я всё время делаю так: ой, ой, ой. У ВСУ началось наступление, они грузят БК и кричат: «Что ты стоишь? Каску надень!» – там во дворе лежала гора касок. И я подбегаю, хватаю каску, а она – в свежей крови. Я говорю: «Такую не одену». – «Ну как хочешь, стой, курица, без каски». Они со своих убитых и раненых пособирали только что эти каски… Я к тому моменту не то, что не была под бомбёжкой, но даже не видела бронетехники. Я другому журналисту кричу: «Смотри, танк, танк, настоящий танк!» Они на меня все эдак смотрят… Короче, я произвела на них ошеломляющее впечатление.

Потом приехала в Донбасс. Сняла квартиру: у меня с окна аэропорт видно было, то есть я в зоне прострела поселилась. В первые дни написала две-три статьи, с людьми поговорила и отправилась в детский центр для детей с ДЦП – туда был прилёт «Града». У них это было уже в четвёртый раз. Один снаряд «Града» упал в кушетку в массажном кабинете, прошил кушетку и – торчал.

Приехали сапёры, а я там снимаю. Сапёры подняли кушетку, говорят – да, «Град». И они начали его вытягивать, а он не достаётся – его нужно чем-то выдёргивать. Там был парень с позывным Воробей, он такую фразу сказал: «Все нормальные люди пусть выйдут, а вы можете остаться» – и на меня кивнул.

Они привязали трос к «Граду», кинули трос в окно, привязали к машине «Шкода». Я вышла и из-за угла снимаю. За рулём сидел Воробей. Он завёлся и под «Ламбаду» – так жжжжжи, жжжжжи – газует, тянет эту «градину». Я кричу ему: «Сцепление спалишь» – уже дым пошёл. Не может вытянуть «Шкода». А тут по дорожке едет дедушка в тракторе. Ему: «Батя, сюда, сюда». Воробей говорит: «Батя, вылезь, я дёрну». А он: «Я сам дёрну».

– Он знал, что будет дёргать?

– Нет. Потянул, а этот трактор аж поднимается. Я это всё снимаю. Дёргает, со второй или третьей попытки «градина» вылетает вместе с тросом на асфальт. Тракторист вышел, посмотрел и вот так сделал, – Ирина изображает, как у человека появляется обморочное состояние, и он на несколько секунд теряет координацию. – А Воробей его по плечу: «Что, батя, обделался? Ты герой, батя, герой!»

Воробей потом погиб. Незадолго до смерти просил, когда он погибнет – чтобы мне об этом сказали. Он хотел, чтоб я о нём написала.

…А тогда я сняла этот сюжет про Воробья, трактор и «Град» и кинула Толе Шарию посмотреть. Я с ним до этого уже общалась. Он говорит: «Ты не можешь в Донецке остаться на месяц поработать? Не боишься?» Я ему говорю: конечно, останусь. Звоню дочке, а у неё припадок. «Ты что, обалдела? – кричит, – Ты же с собой вещей не взяла!»

Так я приехала на три дня, а прожила в той квартире с видом на аэропорт год. Я все прелести бомбёжки знаю, всё, всё, всё. Мне даже интересно было там жить – всё видно, и недалеко бегать, потому что транспорт не ходил там. Когда прилёты снимала – аж к Путиловскому мосту пробежку делала.

Долгое время я делала 25 роликов в месяц
о людях Донбасса. Мы показывали быт: как люди живут, как переносят войну, какие-то чувства. Наша цель была – люди. Армия – это само собой, но это опять же в том плане, если перед нами – человек. Вот в аэропорту я снимала, когда его штурмовали – какие классные ребята там стояли! Я ездила к ним не на десять минут, а на целый день. А чаще всего было два дня подряд. С утра и до темноты рядом с ними была. Вот мы сидим там, холодно, сквозняк, ветер воет – и ребята постепенно начали мне доверять. С ними нужно сначала общаться, а потом только писать. И мы уже настолько подружились, что они мне говорят – на, стреляй по бутылкам. Я говорю – нет, я не буду. Они же не знали, чем меня угостить – у них же там ничего нету. Они могут отблагодарить только тем, что есть: «Хочешь хотя бы пострелять, Ирин?»

– Я очень боялась, что Толя меня уволит с позором, – признаётся Ирина. – «Вот чего она боится, – с доброй иронией думаю я, – в донецком аэропорту торчать не боится, в зоне обстрелов жить не боится, а Шария боится», – Я очень много работала и не успевала первое время. Он обычно пишет: «Хай, где видео?» Если слово «хай» – то это он уже злится. Обычно он: «Привет, там всё нормально?» А если первое слово «хай», – то он нервничает. Я, когда вижу «хай, где видео?», сразу говорю: на диске, сейчас буду грузить. Он очень много работает, и такие же требования у него ко мне.

Кто бы знал, как он эти видео монтирует. Даже военкор Грэм Филлипс меня спрашивал: «Как Шарий это делает? Это же какая работа! Я один монтирую видео три дня, а у него столько выходит! Несколько роликов в день!» А Толя просто везде работает: в автобусе, метро, в машине, в лодке, на корабле.

Я ему на ю-туб сначала кидала материал. Я в компьютерах не разбираюсь и телефон даже иногда забываю, как включается. Он мне говорит, что ему не подходит ю-туб: очень долго скачивать. Пишет мне: «Я в машине сижу и вот это скачиваю. Архивируй и кидай на диск». Думаю: Боже, как это делать. Но сама говорю: хорошо, я разберусь. Проходит месяц, он спрашивает – ты разобралась с архивацией? Говорю: я сегодня сяду, разберусь. Проходит три дня, сообщение от Шария: видео не принимается пока не разберёшься. И я начинаю в панике разбираться. Часа за два разобралась, скинула ему, он такой: «О, Аллилуйя!»

Однажды Ирина делала на площади Донецка опрос молодых людей, в основном из числа недавно вернувшихся: что они знают об идущей войне, что думают? Ответы были не самые впечатляющие: знали мало и думали про это не очень.

Молодёжи тут всякой хватает. Одни сидели в подвалах два года, а другие приехали две недели назад. И таких очень много. И что у них на уме – не то чтоб большой вопрос – а просто ничего особенного там нет.

Но в Донецке на этот ролик многие всерьёз обиделись, особенно журналисты. Мол, мы тебя, Ирина, тут приютили, а ты нам тут такое подкладываешь. Понятное дело, и сама Ирина была огорчена, а Шарий, говорят, вообще слёг от удивления и некоторого, знаете, разочарования.

…На днях я подошёл к Захарченко, сказал, что надо как-то поговорить: и с местными журналистами, и с Ириной. Разъяснить ситуацию.

– Ты сам этот ролик видел? – спросил Захарченко.

– Не имеет значения, – сказал я. – Если убрать отсюда Ирину, у коллективного Майдана, СБУ и лично Порошенко будет праздник. Они все мечтают рассорить Шария и Донецк.

Захарченко помолчал.

На другой день говорит:

– Хочу с Ириной встретиться. Надо поговорить.

– Ополченцы не любят рассказывать о себе, не дают интервью, – признаётся мне Ирина. – Особенно они не любят журналистов из Голландии там, или Германии. Очень жёстко с ними, показали экскурсию и всё: «Вон отсюда, сели и уехали», – именно так и говорят.

Помню, Мёд – такой позывной, у него «Утёс» стоял, и немцы туда приехали. Я с этими немцами хожу, меня ополченцы уже хорошо знают. Мёд подходит к немцу и говорит: «Иди сюда». Берёт так, вытирает пыль и говорит: «1943-й год выпуска. Вот с это херни мой дед твоего еб*шил». А переводчик стоит и молчит. Мёд говорит: «Переводи». Тот молчит. Мёд так автомат одной рукой профессионально сбрасывает с плеча и наводит: «Я что сказал?» Потом идём, там ступеньки вниз, и Мёд говорит: «Сюда нельзя, стоять! – только так он с немцами разговаривал. – Там наши «глаза». Глаза, уё*ывайте оттуда». Слышу: шур, шур, шур, наблюдатель ушёл. «Всё, глаза ушли, идём».

А потом Мёд немцам говорит: «Почему ваша Меркель такая бл*дь?» А они молчат, они его уже боялись. Я смеюсь, прошу: прекрати. А он опять так автомат одной рукой так ф-ф-фух: «Я что-то не понял, переводи».

В общем пообщался с ними и говорит: «Всё, вы мне надоели, нахер отсюда». Они уходят, немец мне показывает, мол, пошли в автобус. Я говорю: не, не, не, я остаюсь. Он так посмотрел на меня… Ну, сложно описать, как.

Этот Мёд и говорит: «Ира как человек приезжает сюда и привозит нам торбы покушать и покурить, а вы как немцы – с пустыми руками».

Ополченцы мне много рассказали вещей, которые в принципе нужно чуть-чуть притормозить. Они не всегда осознают масштаба аудитории Шария. Что-то ляпнут, а им таких трамублей на следующий день выпишут.

– Удачные вещи часто получаются совсем случайно, – признаётся Ирина.

…Снимали Горловку. Там такая дырка была в стене огромная. Прямое попадание 220-м. Штуки три было этих попадания. Я выхожу, люди стоят, смотрят на нас, а в сторонке – какой-то дед. Почему я обратила на него внимание? Я же с Одессы, а он – чисто одесский еврей: шортики выше пупка, ремешочек. Я говорю: ничего себе, еврей с Привоза. Мне стало интересно, что это за дед. Подошла заговорила с ним, слышу акцент – ага, угадала, и он говорит: «Я друг Путина». А нам уже уезжать нужно. Я ему: приеду через два дня, хорошо? Отвечает: хорошо.

И я его записала. Получилось офигенское интервью. Это человек, который реально вырос с Путиным. И Путин был у него шафером на свадьбе!

Толя говорит: как ты его нашла? Абсолютно случайно.

Там был миллион просмотров.

Дед мне сразу говорит: «Я хочу гонорар». Спрашиваю: сколько, 200 гривен хватит? Говорит: «Хватит. И у меня будет важное условие: чтобы в кадр вошёл мой кот. Снимите моего кота».

Что делать, я снимаю, дед вышел в другую комнату, а я Толе шепчу в камеру: «Толя, извини, но мне нужно снять кота».

Толя говорит потом: «Я рыдал».

– Украинских военных ты тоже видела. Что это за люди?

– Я застала интересный период… Вот Карловка, мост идёт бетонный, а дальше уже Пески. Следом аэропорт как на ладони. На мосту в Карловке стояли ещё даже не вэсэушники, а те, которых призвали первыми – кого на 10, кого на 40 дней, – и тут их – хоп! – и на три месяца на передок. Как они могли необкатанных гражданских людей кинуть на передок?

Кто-то из них был учителем, кто-то мелкий бизнес имел – такие люди там стояли. Хорошие пацаны, на самом деле.

От моста до штаба там был такой поворот, где нужно было успеть повернуть в Пески, потому что дальше уже блокпост ДНР стоял. Мы когда поехали в Пески, нам сказали: «Не забудьте повернуть – дальше ДНР, они стрелять начнут». А для меня ДНР – это свои. Я не боялась. Генку, водителя, трусило, а я как-то спокойно. Я тогда ещё не понимала, что такое война. И мы, в общем, забыли про поворотик, проехали его – и едем на ДНР. По нам начинают стрелять. Генка на месте разворачивается, и мы обратно.

Снова приезжаем к мосту. А украинские солдаты только кушать сели, чай пить. И ругаются: «Как же вы проехали!» И один из Кировограда говорит: «Я поеду с ними, покажу дорогу». Ему говорят: «Ты что, больной? Тебе что, жить надоело?» Но этот солдат сел с нами, вот так поставил автомат и нас сопроводил.

Генке сказали: «Едь на большой скорости, потому что простреливают». Генка выжал всё, что можно из машины выжать, – а там дом стоял в саже, почти не видный – и мы чуть в него не влепились. А Генка очень профессиональный водитель. Он как-то вывернул руль, спас нас.

И так этот солдат доставил нас в штаб, рискуя собой.

Хорошие такие мальчики были тогда… не злые. Один с красными глазами с Запорожья – заплаканный какой-то был. Он говорит: «Я тут не высыпаюсь, я домой хочу. Что они упёрлись в этот Донбасс? Ну не хотят они с нами. Отдали бы этот Донбасс». При всех говорил, не тушуясь. Тогда ещё не боялись.

– Из донецкого аэропорта забирали мы пленных, – продолжает Ирина в другой раз, – Отмороженных, без ног, без рук. Когда уже всё закончилось. Я к ним ходила, с ними разговаривала. Я им кушать носила. Зубные щётки, пасты. Причём одну сумку несла на третий этаж, нашим пацанам, а вторую наверх – «киборгам». Медсёстры говорят: «Они нас убивают, а вы их кормите». Я говорю: «Они нас убивают, а вы их лечите». Мы же не фашисты.

И «киборги» мне божились, клялись, что не будут больше воевать. Я с ними много разговаривала на разные темы. Там был один мальчик – Остап, без ноги, отрезали под корень – 20 лет ему. Я его на себе несла в «скорую» на обмен. Я ему говорю: если ты будешь говорить гадости на ДНР и на людей, что тебя спасли, – прокляну. Но он молодец, дал интервью, и очень хорошее. Его спросили: что вы пожелали бы украинским солдатам, которые идут на войну? А он две секунды молчал и ответил: «Ничого не пожелаю, чтоб не буты ворогом». То есть Остапчик молодец.

А был другой, тоже с ампутацией, тоже божился, что воевать не придёт, а я смотрю: одел протез и опять на передке. В твиттере я с матами ему написала: сука такая, ты же обещал. Я знала, что он будет читать. А он ответил: «Ирина, у вас на одной руке ангел сидит, а другой рукой вы чёрта гладите».

– Может, это он себя имел в виду во втором случае…

– …И ещё был один. Я с ним один на один разговаривала. Он мне рассказывает, что ни в кого не стрелял, а я ему верю. Ну не может же человек врать. И я говорю офицеру из контрразведки: «Такой хороший мальчик, он будет рыбу ловить, землю пахать. Включите его в обмен». А он мне: «Ира, ты что, офигела, это спецназ. Знаешь, сколько он наших положил?» Вот так вот…

А другой был «киборг» в возрасте: зло-о-обный. Если другие говорят: принесите то-то, то-то, – этот рычит: «Не надо мне ничего». И не разговаривает. Даже искры из глаз летят. Кидался на меня, как собака!

– Ещё ты, когда была в Одессе, ты проводила своё расследование событий 2 мая.

Две тысячи человек в Одессу заранее приехали из Киева – Майдан опустел в этот день. С 1-го на 3-е они в Одессе сидели четыре дня. Для них были проплачены гостиницы у моря, такие задрипанные турбазы. Их специально завозили, и они ждали. Это всё оплачивалось. Если бы не было 2 мая, было бы что-то другое. Это массовое убийство должно было произойти, чтобы люди испугались. И люди очень сильно испугались.

У меня есть одна знакомая девушка, Наташа, она уже уехала в Россию – не смогла жить после этого в Одессе. В тот день, 2 мая, она сразу увидела всё по телевизору и прибежала посмотреть. Когда эта толпа двухтысячная окружила антимайдановцев и заталкивала их в Дом профсоюзов, они были уверены, что спрячутся там: будут бросаться камнями и дожидаться милиции. Никто же не знал, что так закончится.

Муж Наташи преподавал в военном училище, подполковник, а сыновья у них – в «Альфе». Наташа поэтому говорит: я спецов узнаю по повороту головы.

И вот все побежали в здание – там темно, кабинеты закрыты, выходной. Основная часть убежала в одну сторону, Наташа пошла в другую, с камнем в руке. И увидела спецов. Это же сталинское здание, окна высокие, и в оконных проёмах, так, чтобы их не видно было, стояли спецы.

Возле них было несколько ящиков с коктейлями Молотова. Она рассказывал мне потом: «У меня сразу одна мысль – будут убивать». Наташа догадалась включить дурочку и спросила: «Мальчики, здесь камни выбрасывать?». Они кивнули. И говорит им: мол, вам ещё принести? Они в ответ снова кивают. И она выскочила. Стала бегать по коридору – искать выход. Второй этаж, очень высокие потолки. Одно окно открылось, она в него выглянула – искала глазами мужа.

А что такое спец: муж учёл даже то, что все будут в коричневой защитной форме, и поэтому одел ярко-синюю футболку, чтобы выделяться. И бегал под окнами.

Она его, наконец, увидела, он кричит ей – прыгай! Она боится высоты, но прыгнула. Он поймал её, повредил себе позвоночник. И вокруг сразу образовалась толпа подростков – малышей этих карандашей со свастиками – и в намордниках, и без масок, с битами. Они начали их окружать, чтобы добить. Одна девушка, очень хрупкая, – Наталья её видела потом на видео – крикнула: «Убыйтэ еи!» А Наталья говорит: «За что меня убивать?» А эта девушка: «Убыйтэ еи, она убыла наших побратымив».

Они начали их окружать. Муж её закрывает собой. Минута ещё – и всё. Тут появился какой-то видный и влиятельный мужик в кепке, видно, знавший её мужа, и спрашивает его, сможет ли он сейчас быстро увести свою жену. «Да, смогу». Так их спасли.

Муж Наташин начал тянуть её по парку, она тормозила ногами, кричала: «Не убивайте их! Они будут их убивать!» Она всё уже поняла. Я пришла туда через месяц после событий. Здание днём охраняли 60 милиционеров, а ночью – эти их нацисты в чёрной форме.

Днём, когда стояла милиция, я смогла попасть в здание.

Со мной была Наташа и один местный полковник. Он рассказывал, как после всего людей оттуда выносил. Он мне показал, где сколько людей лежало. Говорит: в этом туалете – там дырка – и в ней девочка пряталась, лет пятнадцати. Её туда загнали, она полностью разбила череп. Полковник показывал: «Я её вот так выносил, она как пушинка была…» Вот здесь столько-то лежало, вот здесь столько-то.

Недели две я допрашивала свидетелей, которые ни с кем не разговаривали. Ни с милицией, ни с кем. А мне всё рассказывали. Я им дала слово, что не буду их записывать. Что всё буду запоминать.

Итак, что сделали те, кто устроил эту бойню.

Там был взрыв хлора. Всю штукатурку в сталинском здании содрать нереально. Так они перфораторами сбивали штукатурку в зоне взрыва хлора: это, типа, ремонт. В зоне лестничного марша сбивали штукатурку «с мясом». Сбивали и вывозили, чтобы даже следа не осталось.

– Следа того, что применяли химию?

– Да. На видео есть кадры, когда ломятся эти малолетки в шортах с битами, а один человек кричит: «Пять минут не входить». Они ждали, пока газ выйдет. Я спросила у одного человека из СБУ: каким газом их травили? Он: тык, мык. Я говорю – пожалуйста, скажи. Он говорит: хлор.

Когда кинули этот хлор, люди упали. После смерти спецы их переворачивали. Они все перевёрнутые, посмотрите на фото. Редко кто лежит лицом вниз – один или два. И у всех изо рта и носом пошла типа каша манная. Это специфическое воздействие хлора. Спецы их поливали коктейлем Молотова и поджигали, чтобы по фото нельзя было определить, что травили хлором. Подчищали последствия.

По первому образованию я архитектор. Я искала план Дома профсоюзов. Это же самое большое бомбоубежище в Одессе. Там есть ход, который ведёт к зданию СБУ, по катакомбам. Поэтому спецы могли уйти по катакомбам и зайти по ним же.

Когда я ходила и снимала всё, меня поразил тот факт, что все входы в подвал даже с пожарных лестниц и пожарных ходов заварены вот таким слоем железа, а сверху решётка, арматура – наглухо! Я думала: всё равно где-то отковырну, пролезу – нет!

– Они после случившегося всё заварили?

– Да, все ходы в подвал. Планы эвакуации во время пожара есть, но ходы заварены и подвала как бы и нету. Даже вход в лифт заварен, шахты заварены: к подвалу не подойти. И есть кадры, когда зашли журналисты 3 мая снимают и говорят: «А что это здесь замуровано? Капает цемент! Ну толкни же ты ногой, это же подвал».

Там были убиты люди ещё и в подвале, и они в списки не входят. Оттуда был звонок одного парня: «Мама, нас сейчас будут убивать».

– Значит, там было больше погибших?

– Конечно! Более 150 точно, до трёхсот. Тем более, что многие прятались, многие семьи боялись – и хоронили тихо, как будто их покойных там не было. Очень много пострадавших было, которые умерли потом от ран. Наконец, очень часто врачи в больницах говорили: «Называйте чужие фамилии и адреса, потому что вам будут мстить». И вот они писали – Вася Васин, ни документов, ничего – зашили голову, травма черепа. Но до сих пор некоторые люди в больницах лежат с переломом позвоночника.

Я общалась с мальчиком 16 лет. Когда начались эти события, кто-то из взрослых прогнал его домой: прячься, убегай. Он успел убежать. И когда уже начался этот кошмар, он обошёл с тыла Дом профсоюзов и видел, как люди обожжённые прыгают вниз. Там же третий этаж – это как пятый по нашему метражу. И мальчик этот сидел у меня на кухне и его так трясло, сильнее и сильнее, я уже думала, у него эпилепсия какая-то.

Я дотянула до последнего, чтобы дать ему воды потом, чтобы он успел всё это высказать. И он говорил: «Тётя Ира, они прыгали из окон, они так кричали! А их битами добивали. Я слышал, как у них кости хрустят. Это так страшно! Так страшно! Я убежал».

Там рядом школа олимпийского резерва, он перепрыгнул забор, спрятался в закоулочек и засел там в углу. И говорит: «Тётя Ира, я всю ночь там сидел, а они пели песни и искали, чтобы добивать людей».

Потом, уже в Песках, когда я была в украинской армии, встретила там человека – такого здорового, бритоголового. Он говорит: «А ты меня не узнаёшь? Я на всех пабликах был, на всех сайтах». И признался мне: «Мы же 2 мая срезали с приехавших пожарных машин шланги». Когда пожарники подъехали – их тоже били. Захватывали машины и не давали тушить. И этот бритоголовый был там. А нашёлся на фронте – он сразу же уехал из Одессы. Сейчас он в батальоне «Донбасс» – позывной Слон.

Там столько фактов, которые ещё не известны! Страшная тема! Спецы знают, чем травили, сколько с огнестрелом, сколько забито насмерть, сколько изуродовано.

Допустим, был такой Генка Кушнарёв – я нашла место его гибели. Там его каска лежала, его бита – ну, верней, дрючок от лопаты. За ним стояли несколько женщин, а он дрался как лев, до последнего. В него сначала выстрелили, а потом человек шесть-семь начали его бить. Они все кости ему сломали, месиво сделали из человека.

В Одессе такая трагедия произошла, что, когда люди узнают, когда всё это всплывёт, когда всё это будет рассказано – мир просто вздрогнет.

Отчего-то я не думаю, что миру это будет рассказано. И точно не верю, что мир рухнет. Столько всего, он уже видел, этот мир, и даже не вздрогнул. Но в Донбассе – смотри хоть каждый день.

Мы едем с Ириной – навестить самых одиноких бабушек, в Октябрьский. По дороге Ирина, как заправский экскурсовод, рассказывает:

– Это местная школа. Здесь бомбили с самолётов. Когда были бомбёжки, все дети собирались в подвале и молились. Летали украинские вертолёты, солдаты сидели вниз ногами и с автоматов стреляли. Местные дети всё это видели. Они вам расскажут, где кого убило, кого и когда ранило. Что делать, когда прилетает. Они разбираются в калибрах. Конечно, часть детей уехали с родителями, но большая часть местных здесь была.

Спрашиваю у них: поменяла ли война ваше отношение к школе, к родителям. Они говорят: «Конечно, раньше мы не ценили счастья просто ходить в школу. Я сейчас больше слушаюсь маму. У неё и так тонна нервов уходит. Ещё не хватало, чтобы я ей проблемы создавал». Ну, они как мужики взрослые. Им 10-12 лет, а они как дядьки разговаривают. Не покемоны – те, что в барах сидят. Эти вырастут настоящими, серьёзными. Они жизнь ценят, они всё понимают.

Ирина молчит, эмоций её не разглядеть. Хотя таксисты, которые с ней иногда ездят вместо её постоянного водителя, могут и разрыдаться: наслушаются историй от бабушек или от детей и плачут. И ведь вроде сами донецкие, повидали кое-что.

Октябрьский – по виду посёлок как посёлок, примыкает к городу, сельская зона; но чем ближе к передовой, тем сильней разрушения. Те дома, что стоят на краешке посёлка, – побитые все. Сюда попало в крышу. Здесь снесло забор. Здесь взорвалось возле окна. Здесь вынесло ворота.

Почти в каждом доме живёт немолодая семья или одинокая бабушка – им всем некуда выехать, некуда бежать. Да я и не думаю, что они уехали бы. Так и живут: под ежевечерний, еженощный, ежеутренний грохот, когда каждую минуту может упасть ровно к ним, на них. Мы накупили им еды, привезли денег.

– Кожный дэнь бьють, – рассказывает нам бабушка в первом доме, – кожный дэнь оцэ как вечир настае часов в восемь в полдевятого – и бах, и бах, и бах. И оце одна ночь, потом втора. И ночь в воскресенье. И в понедельник или во вторник. И в среду до 2-х часов не утихали. В 2 часа утихли. Я выползла, подывылася кругом…

И во втором доме нам бабушка рассказывает то же самое. И в третьем. И в четвёртом. В четвёртом бабушке – 98 лет. Очень смешно шутит: рассказала, как захотела взять кредит, а ей не дали. Я бы расхохотался, если б мне не хотелось заплакать.

И все они говорят на украинском или на суржике: не знаю, чем он отличается. А Ирина легко переходит в разговоре с ними на украинский. Они все её знают, помнят, зовут «доченькой», обнимают и радуются ей несказанно.

По кому стреляют? Скажите мне, дорогие украинские читатели. По москалям, кацапам и сепаратистам? Это же бабушки! Ваши украинские старухи!

(Я знаю, что сейчас ответят эти замайданные упрямцы непобедимые. Они ответят: если б Стрелков не пришёл… Они всегда так отвечают. Хотя сами наизусть знают ответ: а если б не Майдан, если б не факельные шествия, а если б не стрельба в Харькове и беспредел в Мариуполе, а если б не 2 мая в Одессе… Но им хоть кол на голове теши.

Вопрос всё равно в другом: чего считаться-то? Ярош, Стрелков, Турчинов – чего считаться? – в бабушек-то сейчас стреляют, сегодня: «Кожный дэнь оцэ как вечир настае часов в восемь в полдевятого – и бах, и бах, и бах. И оце одна ночь, потом втора. И ночь в воскресенье. И в понедельник или во вторник». Если вечно так и будете кивать на того, кто якобы начал, – голова окривеет).

…Начало смурнеть, и бабушки нас погнали прочь: сейчас начнуть бомбить, уезжайте.

Мы поехали. А они там остались. Сидят с почерневшими лицами, с почерневшими руками, в своих платочках возле домов и ждут. Никуда уже не прячутся. Мы немного помолчали с Ириной, но через минуту она уже говорит:

– А вот тут я у одной знакомой женщины ночевала. Обстрелы каждую ночь – приехала снимать. Джинсы, куртку, берцы надела. Она мне говорит вечером: переодевайся в ночнушку. А там стрельба такая, какой там спать! Я вот так под утро в берцах и обнаружила себя задремавшей на диване. А тут – «ночнушка, рубашка»… Думаю, сейчас ещё какое-нибудь попадание будет рядом, а я в этом наряде непонятном. Скажут: «Чего это Ира босиком в рубашке лежит. Чего она там делала?»

И смеётся заливисто. Ей смешно. Ну и я улыбнулся. А чего ещё делать? Остаётся только улыбаться: силе и жизнелюбию женщины. Женщина победит всё.

Правда о сражающемся Донбассе от Захара Прилепина. Часть 6

Влюбился в Донецк. Город-герой, город-упрямец, город-красавец. Когда я сюда приезжал впервые, он казался пустым, стрелять начинали в 6 утра ровно, в город прилетало постоянно, в аэропорту шли бои; но по улице, словно внатяг, ехал трамвай, и в трамвае сидело несколько суровых стариков, и водитель трамвая был строг и торжественен, и упрям, и казалось, что он ведёт трамвай по болоту.

Я приходил к «Донбасс Арене», огромному стадиону, и стадион был пустой, и вокруг было пусто, и всё это выглядело инфернально.

Рядом с «Донбасс Ареной» стоял только что разбомблённый краеведческий музей: в том, что досталось именно музею, была какая-то своя ирония: он таким образом стал вдвойне, втройне музей, его краеведческая ипостась словно бы многократно усилилась. Его руины – это сверхкраеведение.

Я сидел там на лавочке, один, и однажды очень удивился, когда увидел, как туда пришла женщина с ребёнком и они гуляли там, совершенно спокойные.

Потом я ушёл к себе, в тот дом, который снимал, и через час узнал, что на «Донбасс Арену» упала бомба, а через два – что там ранило ребёнка. Я никак не могу сопоставить того ребёнка, которого видел, пацана лет десяти, с «раненым ребёнком» из новостей, мне всё время хочется думать, что раненый – это какой-то ненастоящий ребёнок, специальный ребёнок для новостей, из папье-маше, чужой, ему не больно. И до тех пор, и с тех пор таких детей тут, Боже мой, было много.

Я был тут, когда сошедшие с ума украинские военные пытались взорвать могильник с отходами в Донецке: и затем они повторяли эту попытку. Был один день, когда бомбили так, что в течение одного дня в Донецке погибло триста человек, и кровь текла по улице, а больницы едва справлялись с беспрестанно поступавшими ранеными.

Были дни печали, дни разора, дни кошмара.

Было много дней недоумения: когда всё это кончится?

В гостинице, где я в очередной свой заезд останавливался в ноябре 2014 года, было полно ополченцев и дам лёгкого поведения; всё это напоминало Гуляй-поле. Ополченцами было занято несколько других гостиниц, за проживание они не платили и выезжать не собирались.

Помню ещё, меня позабавило: в гостинице лежало на столике подробное объявление, как себя вести в случае обстрела, бомбёжки, атаки, куда бежать, где прятаться, что предпринимать. Ни в одной гостинице мира такого не увидишь.

Сейчас ничего этого нет, людей с оружием на улице не увидишь, девушки лёгкого поведения в гостиницу даже не заглядывают, и даже объявление пропало: центр города не обстреливают достаточно давно.

Донецк выглядит безупречно: ухоженный, зелёный, яркий, словно бы издевающийся над всем, что здесь случилось.

В Париже и в Барселоне, в городках Западной Германии, где я был в этом году, не говоря про азиатские или африканские города, в разы, в десятки раз больше бедных, нищих, деструктивных личностей, безработных, потерянных, уставших от жизни, чем в Донецке. Самое забавное: в Донецке, который самая глупая часть замайданной Украины считает пристанищем бандитов, никакого криминального элемента не видно. То ли он съехал, то ли он старательно мимикрирует, то ли его извели на корню.

По виду это абсолютно европейский город, но только из той Европы, которая осталась в Европе в каких-то уголках – а на самом деле, она стала заканчиваться ещё лет десять назад. Ту Европу я успел застать, и в течение этих лет видел, как она исчезает и осыпается.

Один мой товарищ сейчас находится в Донецке и шутит, выставляя в своём сетевом журнале местные фотографии – из центра города, конечно, – выдавая их то за турецкие, то ещё за какие-то – с лучших курортов мира. И большинство – верит. А как не верить, если Донецк так выглядит?

Еcли б они знали ещё, какая тут кухня! Есть рестораны, где кормят устрицами. Есть рестораны с кухнями таких народов мира, которых не сразу найдёшь на карте. А цены? В России от таких цен отвыкли.

Здесь живут сильные люди. Живёт и много других, конечно же, но суть определяют сильные.

Страну возглавляет очень непростой человек, который, тем не менее, не только лично участвовал во всех основных боевых операциях, но и по сей день почти ежедневно бывает на передовой. Можете пожать плечами, однако в мире на сегодняшний момент больше таких руководителей нет. В том числе их нет на Украине, увы. Впрочем, и хорошо, что так. И не будет.

Известный мне глава одного донецкого района выезжает на каждый обстрел: днём, ночью, глубокой ночью, самым ранним утром. Все обстрелы, которые были в его районе, он видит немедля. И в тот же день начинает всё исправлять. С постоянством – не знаю, с кем и сравнить, – муравьиным.

Известная мне глава одной донецкой больницы не покидала свою больницу ни на день, хотя она до сих пор стоит в километре от передовой и прилетало в те места сотни раз. Каждое утро она шла на работу, а люди ей говорили: «Пока вы так идёте на работу, и мы вас видим, есть надежда, что всё наладится».

А она женщина. Она просто женщина. И сын у неё врач – и работает в той же больнице, никуда не уехал. И все молодые специалисты оставались там. В том числе в те дни, когда район бомбили так, что все жители собирались в хорошо построенной, с толстыми стенами больнице, как в крепости.

Я назвал нескольких, кого знаю, – а скольких ещё не знаю.

В городе работают, невзирая ни на что, 179 детских садов и 45 больниц, 157 школ и 5 университетов, оперный театр и свыше 200 промышленных предприятий – в каждом! – вы слышите? – в каждом кто-то свершил свой подвиг, чтобы работа продолжилась.

Лучшая и несклоняемая половина города пережила самые невозможные времена – кто их может сломить теперь? Донецк научил меня не бояться пафоса и патетики. Потому что за всё это уплачено трагедией и трудом. У каждого, кто кривляется по этому поводу, пусть лопнет его глупое лицо.

Только не надо мне говорить про десятки и сотни трудностей, неудач и недоработок. Они тоже известны.

Мы дали портрет парадный, но и он дорогого стоит. Здесь из огромнейшего не прифронтового, а фронтового города, находящегося к тому же в экономической блокаде, парадный портрет – это, знаете, дичайшая работа.

В большинстве городов земного шара, даже в многократно лучших условиях, подобных результатов добиться не могут. Добились здесь.

Некоторые люди вдруг оказываются очень слабыми. Когда в Донбассе многое пошло не так, как задумывалось, он не превратился в большую Новороссию, не вошёл победоносно в состав России, как Крым, и уж, тем более, русские войска не пошли на Киев, вешая по пути бандеровцев на столбах, какая-то часть российской патриотически настроенной интеллигенции расстроилась. Расстроилась мучительно, тоскливо, громко.

Из столицы нашей страны, из тихих квартир в пределах Садового, слышатся их упрямые голоса. Расчёсывая груди в кровь или, напротив, снисходительно зевая, они хронически болеют о судьбах русского мира.

«Всё предали, – кричат или устало цедят они. – Всё слили, какой стыд, какой позор и стыд!»

«Нормальные люди должны уехать с Донбасса, там не за что умирать» – так они говорят.

Как будто два миллиона человек могут куда-то уехать. Как будто эти два миллиона людей не нуждаются в защите.

Во всех этих воплях чувствовалось и чувствуется какая-то подростковая инфантильность: ах, не получилась игра, как я хотел, так я разломаю все кубики, всё раскидаю по углам. Буду плеваться, да. Я буду плеваться слюной.

Постой, товарищ. Вытри рот. Разве ты расставлял эти кубики? Тебя здесь, в Донбассе, никто не помнит. Ты можешь знать цену, заплаченную за достигнутое, но ты не видел её своими глазами. Если б ты видел, ты бы постыдился так себя вести. Да, быть может, мы получили за эту цену не столько, сколько надеялись, – но всё-таки мы кое-что получили.

На территории Донбасса русский язык не находится в статусе второстепенного, третьестепенного, подшитого сбоку. Там русский язык – государственный, главный, неотменимый.

В Донбассе в университетах и школах не учат нелепую историю древних укров, вечной борьбы с Россией, польско-украинского братства, битвы под Конотопом, Петлюры и Бандеры. Там учат нормальную, правдивую, истинную русскую историю. И этого не изменить.

По Донецку и Луганску не ходят факельные шествия. И не пойдут, иначе их разорвут на куски. Там никому в голову не придёт скакать и кричать «Москаляку на гиляку».

Там не уронят наземь памятник Ленину и не разворотят кладбище с могилами ветеранов Великой Отечественной.

Туда не вернулась снисходительная оранжистская интеллигенция, чтобы презирать охлос и быдло и вести свои осклизлые речи. Она ведёт свои речи издалека, но здесь этого никто не слышит. Всем всё равно.

Местные литераторы и музыканты – отличные, кстати, ребята – проводят свои слёты, свои концерты, свои чтения и удивлённо пожимают плечами, видя такую реакцию отдельных представителей нашей «патриотической интеллигенции».

И даже местный управленческий аппарат создан фактически с нуля. Из числа людей, не бросивших Донбасс и даже воевавших за него с оружием в руках.

В Донбассе нет Партии регионов. Нет «Свободы». Нет людей Тимошенко, и сама она сюда не приедет. Там ничего не решает Аваков. Там не играет желваками Саакашвили. Там ничего не значит Порошенко.

В Донбасс запрещён въезд всех самых одиозных олигархов Украины. Донбасс национализировал ту часть предприятий, которую смог национализировать на сегодняшний момент, и собирается национализировать остальные.

В Донбассе, сколько бы ни кричали истеричные замайданные пропагандисты, стоит «Кальмиус», стоят батальоны Моторолы и Гиви, а не «Айдар» и «Азов».

При лучших обстоятельствах «Кальмиус», батальоны Моторолы и Гиви могут оказаться западнее, чем они стоят сейчас. Но добровольческие батальоны не войдут в Донецк с развёрнутыми знамёнами. Разве этого мало?

Россия сделала для Донбасса столько, что она не сможет его отдать. Донбасс настолько вписан в некоторые российские реалии, что оттуда его уже не выписать. Россия истратила человеческие жизни – наших с вами братьев – и миллиарды народных денег на то, чтоб эта часть Донбасса была наша.

Что истратили вы? Слюну?

Зачем вы себя так ведёте всё время? Чтобы боец, стоящий здесь на передовой, бросил своё оружие и ушёл?

И тогда сюда придут бодрые карательные батальоны, чтобы бодро карать?

Мне кажется, вам лучше было бы смолчать в следующий раз. Хорошо ещё, что и ваши голоса досюда почти не доходят. Для подавляющего большинства ополченцев вас просто нет. Для подавляющего множества людей Донбасса вы не существуете. То есть, вы искренне думаете, что вы есть, но вы есть только в своей ленте. Знаете, как в советских магазинах висела лента для мух? Вот вы там, перебираете неугомонной лапкой.

В Донбасс приезжают пианисты с мировыми именами и звёзды мирового спорта – эти люди, шотландцы и американцы, оказались большими патриотами Донбасса, чем наши патриотические истерики и примкнувшие к ним истерички.

Иногда мне кажется, что кому-то из числа истеричной патриотической интеллигенции и, что особенно печально, из числа тех двух-трёх бывших полевых командиров ДНР и ЛНР, перебравшихся в Россию, втайне хотелось бы, чтоб Донбасс осыпался в тартарары. Тогда они скажут, блеснув очами: «Видите, мы были правы. Без нас всё погибло. Видите?!»

Может быть, они в чём-то правы. Но без них не погибло ничего. Хотелось большего? Молитесь. Молитва помогает. Главное, чтоб вам не хотелось меньшего.

Территория нынешнего Донбасса (ДНР и ЛНР) равна почти 17 тысячам кв. км. Это больше, чем Ямайка, Ливан, Кипр, Черногория или Судан. Это немногим меньше, чем Кувейт, Израиль или Словения.

Донбасс – часть русского мира. И этого не отменить. Тем более, что ничего ещё не закончилось.

Автор: quicknews

0 отзывов

Выскажите свое мнение по поводу прочитанного. Новость была интересной?


Авторизуйтесь через соцсети:



Интересное

Военные конфликты

Видеоновости

Общество и социология